Под утро режиссеру Такеши Китано, как обычно, приснилось, что его контузило американским снарядом, а большой страшный морпех стоит над ним с винтовкой и сейчас добьет. После завтрака он проиграл в маджонг кучу денег и пообещал какому-то козлу из якудза снять того в кино. Потом на вишневом «роллс-ройсе» с ассистенткой и двумя холуями поехал в телецентр. Нахамил старому другу. Утерся, когда его самого унизил холуй крупной теленачальницы. Подумал, что, наверное, интересно было бы переспать с ассистенткой и что в честь последнего дня съемок ему сейчас опять подарят уродливый букет, а лучше бы денег дали. Потом к нему в гримерку привели скособоченного, крашенного перекисью типа — тот, стесняясь, попросил автограф, а на вопрос, как его зовут, ответил: «Китано» — и дернулся в нервном тике. «Надо же, как похож, — сказал Китано, тоже дернув глазом. — И фамилия такая же».

Три года назад, когда вышел «Затоичи», было отчетливое ощущение, что Китано кончился. Что его дальнейший удел — именно вот такой очень остроумный, мастерски сделанный, абсолютно бездушный поп-арт, собирающий кассу дома и вызывающий бурное оживление у просвещенной заграничной аудитории («Ах-ах, какая прелесть — самураи бьют чечетку»). Сейчас за свои тогдашние подозрения стыдно. Китано не устал и не продался: в его удивительной многозадачной голове, которая по четным неделям занимается большим искусством, а по нечетным работает в телевизоре японским Андреем Малаховым, наверное, вообще не существует таких категорий. Он прогулялся в мультиплексы, вернулся обратно, и, судя по новому фильму, с ним все в порядке — настолько, насколько вообще может быть с большим режиссером в почти 60 лет: прошлое в руинах, на холодном взморье, где прежде игрались пьесы про жизненный финал, два толстяка методично долбят огромную гусеницу головой о землю, жизнь продолжается.

Если «Такешиз» и лишен нерукотворного минималистского свечения, свойственного лучшим работам Китано, то только потому, что ну сколько можно? Внутри фильма у него есть дико смешная и обидная пародия на классического себя: перед компьютерным задником, изображающим окинавский пляж, герой палит из пистолета сперва в кузнечика, потом в подружку, потом фирменным жестом вдавливает ствол в висок и, скорчив рожу на крик «Снято!», понимает — все это какая-то лажа. Фильм отчасти как раз про то, что старые приемы уже не работают. Если раньше для решения любой художественной задачи Китано хватало пары слепых выстрелов с близкого расстояния, то тут он палит безостановочно: в четыре руки, обойма за обоймой, в одних и тех же, без всякой, что характерно, пользы: убитые все равно встают и просят подвезти, дать денег, устроить прослушивание. Китано в отчаянии лупит чечетку на железнодорожном переезде — но и тут вместо локомотива из темноты на него выезжает какая-то глупость. Смерть, с которой он флиртовал всю жизнь, больше ему не подруга — она нашла кого-то помоложе и покрасивее или просто на пару с бывшим китановским композитором Хисайси переключилась на фильмы с более высоким бюджетом. Поставленный перед необходимостью жить, лирический герой Китано чувствует себя неприкаянным и лишним: отсюда и его затюканный двойник, Китано-2, который бесконечно пробуется на эпизодические роли в фильме Китано-1, получает в ответ лишь пинки и зуботычины, забредает в отчаянии все дальше в дефрагментированное режиссерское подсознание, где главная неприятность это не пуля, а собственные глупые пальцы, которые никогда не умеют расстегнуть нужную пуговку — то на сценическом костюме, то на джинсах беспринципной красотки.

Очень может быть, вы все это уже где-то видели, но, как всякий наивный художник, Китано живет по собственным часам: у него сейчас время снимать свои «8 1/2», а кому не нравится, те могут со спокойным сердцем идти к черту. Тот же Феллини, когда его спрашивали про навязчивую автобиографичность его фильмов и кому, кроме него самого, это все надо, скромно отвечал, что всякая жемчужина — автобиография устрицы. Китано когда-то определил свою аудиторию как узкую прослойку из «людей очень умных или совсем уже полных дураков». Причем про умных он, конечно, добавил для красного словца: его фильмы в первую очередь обращены все-таки к тем, кто воспринимает их буквально. Вот и сейчас он имеет в виду ровно то, что говорит: как же так, пуговка не расстегивается, ай-ай-ай.