В поселковую церковь, где сотрудница магазина грампластинок готовилась обвенчаться с его владельцем мистером Плимптоном, зашли друзья будущей миссис Плимптон по старой работе во главе с ее бывшим руководителем и возлюбленным (Кэррэдайн) и расстреляли всех, включая органиста. Четыре года спустя в палате для коматозников комариный укус возвращает к жизни единственную выжившую в той бойне — изможденную ангелицу с волосами цвета лежалой соломы, «самую смертоносную женщину на свете» — Невесту (Турман).

Как и его лирическую героиню, Тарантино в начале нулевых не списали со счетов лишь самые предусмотрительные. Как и она, после комы длиной в пятилетку он ловко исполнил трюк с воскресением из мертвых и последующим сотворением чудес. Святой угодник шагнувшего в массы постмодерна, икона поколения, живущего и работающего под лозунгом «чтоб все уржались», тот, на чьем примере любили объяснять, что кино это кино, в нем не больно, не страшно, не жалко, ласково поправил всех, кто возлюбил его за кровушку и ха-ха: ребята, вы ничего не поняли. Мир «Килл Билла», в котором самурайский меч можно брать в самолет как ручную кладь, а киллеры имеют статус и привычки рок-звезд, — эта нарочито ненастоящая целлулоидная вселенная дышит притом эмоциями такой силы и подлинности, какие не снились многим из живущих на самом деле. Тут бывает не только невероятно смешно, но и больно, и страшно, и жалко до слез — особенно Билла. Пресловутый компилятивный метод Тарантино, каждую свою работу собирающего из лучших моментов ста тысяч любимых фильмов, тут выглядит уже не игрой в конструктор, а алхимическим процессом. Если кино — это дистиллят жизни, то «Килл Билл» — дистиллят дистиллята, двухсотпроцентный раствор, чувства, доведенные до концентрации кислоты и уже не нуждающиеся в одобрении того, что принято называть умом. Недаром пуле, пробивающей голову Невесты на вступительных титрах первой серии, не удается задеть жизненно важные органы. Их там попросту нет. Чтобы убить ее, надо было целиться в сердце.