Чтобы косо не смотрели
Вот возникло странное желание заняться в очередной раз тем, что может делать-то и не стоит. Про «Утомленные солнцем — 2» я категорически писать отказываюсь, а, пересмотрев первую часть (которая, конечно же, и должна была остаться единственной), буду писать про нее.
Вообще, конечно, при всей пафосности фигуры Никиты не только в нашем кино, но и в нашей стране, надо отдать ему должное в том, что он умеет делать хорошо: снимать кино и в нем сниматься. И можно бесконечно ругать его за совершенно неподражаемые интонации, за нытье и барский лепет, но всё это не совсем правильно, потому что плеяда критиков обычно не в состоянии Михалкова-актера отделить от Никиты Сергеевича в жизни. Понятно, что Никита не сильно напрягается в фильмах, играя всё больше самого себя, нежели искусственного персонажа из сценария, но от этого уровень именно что актерского мастерства подвергать сомнению глупо. Такая же ситуация у Михалкова и с режиссурой, которую в чистом виде воспринимает мало людей, предпочитая экстраполировать каждый фильм Никиты на его риторику в рамках СК или очередной программы с очередным познером. Т. е. уйди сейчас Никита в подполье, как Хржановский-мл., и вполне мог бы стать местным Херцогом или Копполой.
Первые «Утомленные» — фильм во всех отношениях правильный, выверенный до последнего кадра и звука. С одной стороны, это абсолютно фестивальная история с таким количеством артхаусных (как я ненавижу это слово, простите) киноприемов, что порой прям гордость разбирает за страну. Там же первые два часа фильма — это абсолютно европейский киноформат, антиутопия на стыке с сюром — все эти люди в противогазах, канканы в тихий час и эффекты шаровой молнии. Перед глазами проносятся какие-то сумасшедшие люди — Тихонов с усами, Ильин с сеточкой для укладки, а появление Меньшикова в доме все помнят? — и создается ощущение, что у фильма нет начала и конца. Жаркое солнце припекает голову зрителю настолько, что с трудом вспоминаешь, что Митя — засланный казачок, и что в самом начале он живет в квартире на набережной Кремля. И только минут за двадцать до финала режиссер сгребает мозолистой рукой всех в кучу и давит до тех пор, пока на глазах не заблестят никакие не глицериновые, а самые настоящие слезы. При этом, ты понимаешь, что вот именно сейчас тобой манипулируют, чувствуешь над ухом легкое шевеление усов и голос: «Вот теперь плачь».
В области идейности изобретений тут нет: фабула об ужасах тоталитарного государства тут звучит простым аккордом ля-минор, который только усиливается Котовым, который единственный во всей компании в это самое государство верит. Но главное в фильме вовсе не это. У Михалкова получилось сделать кино, однозначно воспринимаемое Россией, Европой и Америкой. И награды Каннского фестиваля (большой приз жюри) и Оскар (лучший фильм на иностранном языке) — это только следствие этого. Причина тут в другом: на стыке русской скорби (которая может быть передана разве что как «У-у-у-у-у-у…» в эпизоде прощания комдива с Надей), нашего исторического сознания 30-х годов, либерального порицания авторитарной власти и превозношения христианских ценностей — семья, дом, долг и честь — у режиссера рождается самый, пожалуй, важный элемент в любом искусстве — УКК — универсальный культурный код.