Этот фильм снят в один год со «Сладкой жизнью» (и он участвовал вместе с ней на одном Каннском фестивале), что как-то вот чувствуется. Только у Феллини – балаган, после которого никого не жалко, а у Антониони – вселенская печаль, после которой жалко всех. Эти скитания по пустыням собственных равнодуший, капризов, поисков жизнесмыслов исполнены просто беккетовского удручающего абсурдизма, однако же финал сей повести печальнейшей на свете хоть и уступает лучшему финалу в истории (улыбка неслышимой девчонки из всё той же «Сладкой жизни»), но с лихвой возвращает ожидающим беккетовского Годо фрикам человечность и земную пронзительность чувствования.