Солнечный удар, или о чем весь фильм молчал Ефремов, и почему Доронина не вышла к нему, хотя нашла ключи.
Таких, как поле, прекрасных лиц в кино единицы. Ингрид Бергман, не знаю, Ханна Шигулла, Татьяна Доронина – и обчелся. Экранное время Дорониной – от силы три с половиной фильма, которые знают все, и десяток забытых – но легкое дыхание ее ролей, личную интонацию, светоносность ее дара – не спутать ни с чьими.
Удивительно, как ей удалось не расплескать тот взгляд в финале «Трех тополей на Плющихе». Таксист позвал в кино понравившуюся женщину, а она к нему не вышла – между строк этой обманчиво простой истории рассказан один из главных великих мифов человечества – о встрече (и о невстрече) Мужчины и Женщины. Некрасивый, образцово мужественный Ефремов, с его скупым актерским минимализмом, и ослепительная зрелой, безмятежной красотой Доронина, подобно океану заполонившая экран волнами с перехлестом своей «больше-чем-жизнь» артистической экспрессии, – вдвоем они разыграли, пожалуй, самый прекрасный наш кинодуэт.
Она играла жизнь, простую, как рожь: дом, палисад и поросенок в луже, заоконный простор, деревья с белою корой и – избяная грусть, соседственная злоба живущих стена об стену, добычливый муж-велец, отжитая мужнина ласка, главное – дети, и все помыслы к ним. Тема героя Ефремова – городское, многооконное одиночество – застегнутое в молчание одиночество голостволого тополя (там еще множество других одиночеств: озлобленное сиротское одиночество старости, одиночество честного человека, которого за это не любят, одиночество осужденной любви).
С начала фильма они движутся друг другу навстречу: она едет в город продать мясо, он колесит по залитой солнцем накануне июльского дождя Москве и приметит ее у вокзала – так орбиты жизней двух совсем несхожих людей – даже не пересекутся, а лишь – коснутся друг друга. И окажется, что, с ее неискушенностью, нерастраченной нежностью, живой жизнью, она ему – неиспитая радость, бабье лето, будто до одури надышался свежим воздухом. Ей же природная, от века, нравственность и чистота не дают увидеть того, что герой Ефремова понял, когда только она села в его машину, и о чем молчал весь фильм: этого необъяснимого влекущего притяжения. Она споет для него любимую песню и сама не заметит интимности момента: пока, отгородившись ото всего дождем, она отдавала ему свою (ну кто, кроме Дорониной, мог бы так спеть? – никто!) нежность, – там, в этой машине, набухал, наливался антоновкой – древний – человеческий – хмель двух тел.
Она так мало значения придает их встрече, что забудет о приглашении в кино, и таксист несколько часов прождет под ее окнами. Когда она это осознает, какая-то утробная сила швырнет ее к нему навстречу – непонятная ей стихийная сила, что бросает мужчину и женщину друг к другу, в которой смешались влечение, благодарность, жалость, отчаяние – все обнажающая и сметающая все наносное. Это ни в коем случае не сознательный бунт против ее уклада жизни, а – прекрасный бессмысленный порыв, природный, инстинктивный – сменившийся отчаянием женщины, очутившейся перед запертой дверью.
Это момент слома. Когда, выплакавшись перед закрытой дверью, героиня Дорониной нашла ключи, она, наконец, поняла, что нужна ему и хочет быть рядом – но у нее дом, дети, муж и жизнь, простая как рожь, где палисад и поросенок в луже. И, осознав это, не вышла к нему. Потому что для нее, той Нюры, которую он полюбил, это было бы погибелью. Ничего не произошло, и даже не было сказано между ними, но за этот час у закрытой двери героиня Дорониной прожила целую жизнь. Она устояла перед великим и самым страшным искушением: когда кажется, что все обнажилось и оказалось пустыней, а счастье взвешено и его будто недостаточно.
Люди, мало понимающие о счастье, с завистью твердят Нюре, что она в нем буквально купается, а сами не знают, что счастье – это мимолетное впечатление, прекрасное своей сиюминутностью и интенсивностью, застящей глаза слезами. Герой Ефремова был счастлив, когда она пела ему «Нежность». Героиня Дорониной была счастлива, когда увидела, что он все еще ждет ее у подъезда. Ощущение неминучей утраты счастья, его преходящей мгновенности – об этом он грустит, опершись о руль, об этом молчит всю картину. Об этом, наверное, думает она в финале фильма, когда из радиоприемника льется все та же «Нежность»: удивительно, как ей удалось не расплескать тот взгляд, удержать закипающие слезы на этой, самой последней, границе. Это удается совсем не каждому зрителю (не мне).
________________
"Не могу же я, подумал он, не могу же я ни с того, ни с сего приехать в этот город, где ее муж, ее трехлетняя девочка, вообще вся ее семья и вся ее обычная жизнь!" И город этот показался ему каким-то особенным, заповедным городом, и мысль о том, что она так и будет жить в нем своей одинокой жизнью, часто, может быть, вспоминая его, вспоминая их случайную, такую мимолетную встречу, а он уже никогда не увидит ее, мысль эта изумила и поразила его.
(Иван Бунин, «Солнечный удар»)