Джозеф Мэллорд Уильям Тернер в Пушкинском музее
Уильям Тернер (1775–1851) был настоящим англичанином. Учился в Королевской академии в Лондоне; не достигнув тридцатилетнего возраста, стал академиком, а следом — профессором в академических классах. Приходил на чай по расписанию, вел себя с дамами как джентльмен, пускался в «сентиментальные путешествия» по Уэльсу и Европе, рисовал акварелью натурные романтические пейзажи, повсюду таскал за собой этюдник. При всем этом его репутация среди современников сомнительна. С одной стороны, академия и многочисленные почитатели восхищались его ранними готическими пейзажами в духе Лоррена, чувством цвета и свободным владением кистью. С другой — академия же стыдилась художника до того, что скрывала его особо выдающиеся картины, обманывая тем самым многочисленных поклонников. Уильям Тернер был настоящим сумасшедшим. Рисовал с натуры, но ощущал себя не английским романтическим пейзажистом вроде Констебля, а модернистом и визионером вроде Кандинского. Его поздние картины — чистой воды авангард, фактическая абстракция. Естественно, никто вовремя бедного отщепенца не понял: Малевич еще не родился, канон не отменил — последователей не нашлось. Пришлось ждать почти полвека, пока французские импрессионисты не изберут Тернера своим кумиром, найдя его живописную манеру весьма и весьма занятной. Свои работы художник завещал Великобритании, где они так и находятся практически все до единой и носу оттуда не кажут. В российских собраниях Тернера, соответственно, нет, а выставка в ГМИИ — сегодня единственный шанс увидеть его работы. Собрание везут представительное: 40 картин, 70 акварелей, 2 гравюры. Между прочим, самая дорогая выставка в истории Пушкинского музея. Сей факт сообщаем намеренно: цена для современного зрителя — вопрос первоочередной, а зритель — это святое. В отсутствие точной суммы, тем не менее, придется обратиться к содержанию. Особый повод для гордости — программная «Метель. Переход Ганнибала через Альпы» 1812 года, где мелкие фигуры пропадают под натиском стихии, заполняющей почти всю картину, ни о каком натурализме тут и речи нет. Или «Замок Норэм» 1845 года: растворяющиеся друг в друге разноцветные пятна — это современникам Тернера вообще не показывали, боялись разочаровать зрителей слишком свободной игрой цвета. Зато теперь зритель сплошь подготовленный, видевший и романтиков, и импрессионистов, и модернистов, и даже всяких «постпост». Пожалуй, лишь англичанина и сумасброда Тернера для полной картины мира и не хватает. Хотя обнаруживать, что тайное знание о самодостаточности цвета (без учета формы и сюжета) было известно кому-то двести лет назад до нашей главной гордости, авангарда, и даже до нашей второй по значимости гордости, собрания постимпрессионистов из Пушкинского музея, — непросто и даже как-то всерьез обидно.