Выдающаяся ретроспектива гениального диджея-первопроходца

Где-то в 1973 году юный Франсуа Кеворкян, будущий флагман музыки хаус, сидел на сцене нью-йоркского клуба Galaxy 21 за ударной установкой. Ему полагалось подстукивать музыке, доносящейся из диджейской кабинки, чтобы обеспечивать танцы живым сопровождением. Получалось плохо. Человек внутри кабинки был недоволен, что какой-то барабанщик ограничивает его полет фантазии. Его зва­ли Уолтер Гиббонс. Безотцовщина, малорослый молчун со смешными усами, гей, белый человек, вдоль и поперек перекопавший музыку черных, он был одним из потайных творцов великой эпохи раннего подпольного диско. Он виртуозно вырезал лучшие сбивки из поточного соула, превращая рядовые сахарные песни в многоминутные рапсодии. Он, по сути, изобрел ремикс — причем не как прагматичную операцию, а как высокое искусство по обнаружению в песне ее сокровенного грува. Он одновременно с Кулом Херком предвосхи­тил брейкбит. Потом он ударился в религию — и стал пытаться менять в пес­нях не только музыку, но и слова. Его не поняли. Он отошел от дел. Заболел СПИДом. Успел немного пожить в Японии. Умер в 1994-м от осложнений после какой-то банальной простуды. На его похоронах никто не плакал.

Гиббонса переиздают не первый раз, не так давно выходил аж трехдиско­вый сборник «Mixed with Love» — но этот лучше, хотя бы потому, что короче. Работы для лейбла Salsoul (который как раз благодаря Гиббонсу и его коллегам и попадает в большую историю поп-музыки), переделка песни группы Moon Maiden (почти протохаус) и ремиксы на другого непризнанного гения, Артура ­Расселла (который только Гиббонса и подпускал к своей музыке), здесь стоят рядом — и при всей их разности хорошо понятно, в чем был гений Гиббонса. Как он умел давать проходным песням новую жизнь, превращать рассказ в роман, строфу в поэму. Как он понимал собственно танец — как некий божественный племенной ритуал, телесную оду духовному; ведь недаром коллеги говорили, что Гиббонс играет музыку джунглей, — и недаром затем духовное перевесило телесное. В связи с «Jungle Music» возникает масса исторических аналогий — как ретроспективные (его методы чем-то близки дабу, его грув — ­краутроку), так и перспективные (первый трек кажется далеким предком песни Caribou «Sun»; диск в целом напоминает, кому и чем обязаны какие-нибудь ­Hercules and Love Affair). Гиббонс хорошо смотрится в одном ряду с другими невидимыми героями эпохи — Томом Мултоном, Бобом Блэнком и прочими людьми, которые, занимаясь формально промышленной работой, творили звук будущего; хронику диско обычно принято писать через клубы и социальные группы — но подобные собрания сочинений намекают, что и роль личности тут была существенна. Ну и еще. Если в наше время и имеет смысл покупать диски (а лучше — пластинки), то, по-моему, вот такие — любовно собранные по архивам, меняющие представления об эволюции звука, да и просто способные украсить любую эрудированную вечеринку. Американский лейбл Strut в последнее время перечемпионил на этом поле даже англичан из Soul Jazz Records; что ни альбом — то жемчужина. Низкий поклон.