Рецензент с языком до колен перескажет «Ливадию» так, что она покажется сценарием про Индиану Джонса для третьего мира. Начало 90-х. Герой Х — отменно владеющий русским языком контрабандист испанского происхождения — обычно торгует оружием Советской армии, но в этот раз принял заказ изловить редчайшую бабочку yazikus, которую в последний раз удалось поймать перед Первой мировой Николаю II в Ливадии. В Стамбуле, где Х договаривается с клиентом, он знакомится с русской девушкой В, танцовщицей в ночном клубе, у которой хозяин отобрал паспорт. Она просит нелегально вывезти ее; после шумного, с погоней гангстеров и обыском морской полиции, отъезда любовники оказываются в Одессе, однако там она его бросает, а он отправляется в Крым — охотиться на бабочку императора.

С чего и начинается на самом деле «Ливадия» — медленный, манерный, синтаксически перенасыщенный, с целыми оранжереями метафор и полными трюмами сравнений («Я облек ладонями упругие чаши ее грудей и зарылся в ее затылок, стал чуть ли не грызть его, как будто цепко ее схватил передними лапами насекомого-хищника и тут же отгрыз ей голову, жадно лакая зеленую лимфу, которая без остановки била из ее порванных жил») роман о человеке, пребывающем в полутрансе: уязвленный исчезновением В, он снимает угол в ливадийском пансионе и вдруг начинает получать от своей инфернальницы письма, будто с того света. Тщательно готовясь ответить ей, обложившись письмовниками и эталонными образцами эпистолярного жанра, он пролистывает свою жизнь, в которой самым странным следует признать мистическое ощущение билокации — одновременного пребывания в двух местах.

Своего рода билокация свойственна и самой «Ливадии». Этот очень русский — и по духу, и по сюжету, и по мотивам — роман на самом деле переводной, из Западного полушария: его автор — кубинец, преподающий в Мексике, пусть кубинец, много лет проживший в России и преподающий русскую культуру. Даже и так — удивительно обнаруживать в «Ливадии» не просто коллекцию точно подобранных иностранцем бытовых сувениров вроде царапающих бумагу казенных перьевых ручек на телеграфе, но и двойное дно, даже несколько: не надо быть литературным таможенником, чтобы нащупать здесь «Бриллиантовую руку» (контрабандисты — Стамбул — судно «Михаил Ветлов»), «Ассу» (конец советской эпохи — неподходящая влюбленность — гангстер-папик — Крым — яхта «Васса» — история про выигрыш на ипподроме), «Бег» (Крым — Стамбул — русская проститутка), лермонтовскую «Тамань» (Черное море — контрабандисты — морское приключение — опасность — эротика). Эти русские фоны, слышные только нам и никому больше, позволяют назвать «Ливадию» уникальным произведением русской литературы на испанском языке, и вариации этого оксюморона — билингвизм, двойничество, билокация, север и юг, двойные агенты — увлекают рассказчика, человека с двумя паспортами, ведущего и ночной, и дневной образ жизни, в своем роде лингвистического Азефа, больше, чем что-либо еще. Бабочка, за которой герой охотится, не просто так называется yazikus.

В языке — в романе как высшей стадии метаморфозы языка — «Бриллиантовая рука» пожимает затянутую в лайковую перчатку ладонь Набокова, газмановская «Ночная бабочка» звучит как моцартовское «Похищение из сераля», вульгарное превращается в возвышенное, гусеница — в имаго, тело обретает душу, а человек преодолевает дистанцию между собой и ангелом. В русском, мы забыли добавить, романе — даже если написал его кубинец.