Первое предложение Пепперштейн почти всегда делает таким интенсивным, что от него никак невозможно отказаться. «В 2039-м американские войска заняли Москву». «Банда, известная под названием «Отряд Мадонны», совершила налет на городок, затерянный в степи». «В 1919 году корпус кавалерийского генерала Белоусова, спешно отступая, натолкнулся на разъезд красных в районе станции Можарово». «Был один майор, служил в СС, прославился своей жестокостью». «Нынешнему времени не хватает абстракций — везде сплошная конкретика, да и та по большей части обман». Вся, однако, пепперштейновская «конкретика», традиционные зачины ухватистого рассказчика, тоже, по существу, обман — потому что раконтер этот очень быстро, что называется, теряет берега — и начинаются именно что «абстракции»: дичь, галлюциноз, андроны едут. На банкете Торт сжирает все прочие угощения и сбегает; «Макдоналдс»-призрак поглощает голодных дальнобойщиков; колдунья «яба-хохо» — постаревшая Долорес Гейз — спасает латиноамериканскую партизанку, у которой пропал язык; сыщик Курский расследует загадочную смерть перебивших друг друга десяти человек в квартире напротив американского посольства.
Больше всего три десятка рассказов похожи на коллекцию эксцентричных, но скорее удачных — изобретательных, во всяком случае («прожорливый торт», вишь ты), — шуток. Штука в том, что автор-то настроен очень серьезно. У него есть тема, которая по-настоящему его волнует: родина.
Рассказы классифицированы как «военные». Война — про которую в двухтомной эпопее «Мифогенная любовь каст» было сказано, что это время, когда бушует любовь к родине, — вновь идет в самом сердце России. Стране угрожает мягкая американская оккупация, ползучая колонизация русской души западными пластиковыми ценностями — «глобализация». Американские фантомы подминают под себя аборигенные образы коллективного бессознательного; так утрачивается национальная идентичность и, по сути, родина как таковая. России угрожает Анти-Колобок — Глобо, стирающий границы, раздавливающий и пожирающий все, что ему попадается на пути. Единственный способ противостоять натиску Глобо — отгораживаться; чем, собственно, Пепперштейн и занимается. И поскольку все высокотехнологичные, медийные способы противостояния не эффективны, остается прибегнуть к архаичным практикам. Пепперштейн, ностальгирующий по миру, где есть границы, убежден, что национальный язык, фольклор, литература, знаки и символы обладают магической силой и при правильном использовании позволяют «закрыть границы», законсервировать свою инаковость, «оборонить душу», запутать врага, лишить его свободы передвижения. Отсюда несколько сюжетов, связанных с утратой или приобретением языка, в том числе «Тело языка» — заслуживающая отдельных аплодисментов пепперштейновская вариация пушкинского «Пророка». Рассказчик, магический антиглобалист, производит истории, которые, попав в голову читателя, будут функционировать как противотанковые ежи. В рассказе «Россия» это свойство названо «холодным ядом»: он «парализует» врага, вызывает у него «глубинное оцепенение, гипноз».
Поэтому не нужно спрашивать — ни себя, ни меня, ни автора, — что конкретно означает тот или иной сюжет. «Желтый конверт», к примеру: родственники пригласили деда-ветерана на Девятое мая, а тот исчез, оставив на столе желтый конверт с тонким куском сырого мяса внутри… и? Ну желтый конверт с мясом, и что? А ничего: просто знак, антигамбургер, может быть, из-за своей непроницаемости уже набухающий магической силой; а что это за сила, как она действует — ну так на то она и магическая, чтобы не поддаваться рациональности и здравому смыслу. А если кому надо, чтоб все было конкретно и понятно, так это в «Макдоналдс», который не то что полевая кухня русофобов, но просто не предполагает такого понятия, как «родина».
Летом 2006-го начинается второе — после «Мифогенной любви каст» — пришествие в литературу Павла Пепперштейна, вспоминая которого, самые разные наблюдатели употребляют слово «гений» даже чаще, чем magic mushrooms, «постмодернизм» и «кокаин». Часто — с оговорками: гений, посвятивший себя дегенеративному искусству, вундеркинд, так всю жизнь и проигравший в бирюльки… Пепперштейн-2006 не то что Пепперштейн, подвергший себя ребрендингу, но более reader-friendly, чем автор двухтомной «МЛК» Пепперштейн. Что касается объемов текста, то тут автор держит себя на строгой диете; его нарративные блюда не отпугивают обывателя и хотя бы поначалу очень напоминают традиционные; когда галлюциногенный эффект от ингредиентов зашкаливает за все стандарты здравого смысла, он гарнирует свой «психодел» комиксными иллюстрациями — и, когда дичь визуализована, читателю все-таки становится полегче. За «Военными рассказами» последуют «Свастика» + «Пентагон» — две детективные повести о пепперштейновском фандорине Сергее Сергеевиче Курском, расследующем преступления в странной психоделической манере; затем сборник рассказов «Весна» и коллекция текстов о кино. Пепперштейн явно хотел бы, чтобы список его читателей не ограничивался молодежными филологами и дряхлеющими грибоедами, но включал в себя людей, похожих на его героев, «обычных», из тех, кто катается в Симеиз и на Казантип. Именно им он готов предоставить интеллектуальный инструментарий для навигации в современном мире; не «успешной навигации» — а навигации наоборот, способ двигаться в противоположном общему потоку направлении и сохранить душу, увернувшись от Прожорливого Торта, Глобо-Анти-Колобка. «Военные рассказы», пожалуй, даже грешат излишней прямолинейностью — из них легко можно натрясти нонконформистских афоризмов еще на одну книжку: «Как тошно жить под властью энергичных управленцев, под властью хозяйственников, под властью хозяйчиков… Долой хозяев! Пусть к власти придут гости — гости из будущего, например. Гости из параллельных миров. Гости из перпендикулярных миров. Россией должен управлять величественный старец, а не молодые энергичные управленцы! В п…ду эту суетливую юркость, эту готовность обоссаться от восторга от одного лишь слова «бабло», эту склонность разрушать все древнее и прекрасное, облагороженное течением времен, и заменять это виповым новостроечным говном…» А ведь это еще не самые интенсивные монологи, есть ведь еще веселый афоризм «Poshel na huy, gringo!»; и какое черствое сердце надо иметь, чтобы читать о героической смерти застрелившей американского наместника русской модели без смеха. Веселый писатель, веселая книга, веселое будущее.