Чертознайка Старобинец выложила в прошлом году такую комбинацию рассказов (в частности, хит про щи), после которой ей бы больше не следовало гневить бога — но она не выключила конфорку и сварила из тех же самых костей, только пожирнее, целый роман. Таким образом, вопрос «Да что у нее в голове, у этой девушки?» по-прежнему возглавляет длинный список «непонятного» — на этот раз увеличившийся за счет пунктов: миссия детей-Горынычей? почему у гадалки-очковтирательницы груди закинуты за спину? зачем Баба-яга здесь упакована в халат нянечки?
Фотокорреспондентка Маша, командированная своей редакцией в Париж на Салон детской книги, превращается в мерзкого мужика-араба, которого обваривают кипятком собственные родители. Ее/его терзают сны-воспоминания об утраченном сыне, который отправился на детский аттракцион «Пещера ужасов» (ЦПКиО, три дробь девять), там стал жертвой несчастного случая и впал в кому. Маша сдала его в интернат, где он — и вот тут мы с вами уже в голове у Мальчика — наслаждается обществом Костяной, Кощея, Водяного и прочих Тридевятых. И теперь коматозный сын выкликает мать в свой салон детской книги: вот-вот там будет сломана Игла Кощея, настанет конец света, и для уцелевших будет создано Убежище.
Вопрос про «что у нее в голове» можно было задавать и в качестве риторического, с интонацией восхищения; замечательный черный юмор, жуть нешуточная, классная техника рассказа; чего еще надо? Но со Старобинец была одна проблема — как ее классифицировать? Русский эпигон интеллектуальной западной фантастики — с жонглированием мирами, интервенциями Чужих и толпами шастающих между реальностями двойников — как Дик, Бэнкс, Гейман, Кинг? Абсолютно оригинальное существо — писательница про любовь к кастрюле кислых щей, — ни в какие ворота не лезущее? Это не пустые схоластические вопросы литературного энтомолога — непонятно потому что, как ее читать. Ну ладно один раз — идиотский сюжет про ясеневских муравьев-мутантов, похищающих школьников, но ведь и в «Убежище» та же петрушка: букашки скачут, кадавры едут, силы зла царствуют безраздельно. И как прикажете это понимать? Месть биосферы за техногенное воздействие человека? Бунт архаики против новых божеств? Мы что, так и будем ломать головы над всеми ее историями, не разбирая, что означают все эти паранормальные явления?
Инспиратором киднеппинга в романе выступает Злая Колдунья Люсифа — сказочница-гипнотизерша, пользующаяся приторными духами и завораживающая публику бормотанием вроде: «Выгляжу я, честно говоря, так себе. Не лучшим образом выгляжу. Я такая, знаете, в шляпе зеленой войлочной и в фиолетовом демисезонном пальто с большими позолоченными пуговицами…» Эта Люсифа — один из ключей к тому, кто такая Старобинец, чей она литературный двойник и что означают все эти ее монстры.
Из всех микросценариев, закатанных в роман, самый пронзительный и оригинальный не экшен с пауком-убийцей, не забавные гэги по мотивам славянского фольклора, а тот, где героиня распутывает свои отношения с мужем и тревожится за своего сына. И вот здесь Старобинец демонстрирует не только техничный монтаж и спецэффекты, но и психологизм и точность; эта ее Маша-растеряша — настоящий персонаж; и именно благодаря этой Маше-Манье понятно, что вся жуть в романе не с потолка, она легитимизирована через героиню.
Ситуация двоемирия, а также кощеи, анчутки и пожаренные на одном шампуре шесть карликов не могут не впечатлять, но у Бэнкса и Кинга бывало и позабористее. Ценность «Убежища» не в том, что это русский извод якобы «Американских богов» Геймана (обычные люди оказываются фольклорной нечистью и обтяпывают за нашими спинами свои метафизические делишки), а в точном психофотороботе женщины, остро чувствующей агрессивность окружающей среды — среды, склонной к психическим и физическим интервенциям в личное пространство, России то есть. Это аномально чувствительное женское существо все время озабочено перспективой потери близкого существа — мужа или сына. Его могут убить на улице, утащить в лес, превратить в робота, трепанировать ему череп — поскольку это стандартный сюжет Старобинец, мы знаем об этих фобиях довольно много. И «Убежище» — роман про то, как сына и мужа утащили к себе повылезшие из мира сказок монстры, — еще одна версия все того же кошмарного сценария. В сущности, Старобинец не фантаст, она не создает другие миры, но методично воспроизводит один и тот же — своей героини, в разных босхианских вариациях.
Кто узнается в этой Люсифе? Да нет, не Люцифер, а Людмила Стефановна Петрушевская, конечно, — бормочущая сказочница в шляпе, «Люси», гипнотизерша, демонстрирующая чудовищ в повседневности; ну а кто еще? Наверное, так получилось случайно, бессознательно, и ни о какой Петрушевской Старобинец и не думала — но получилась ведь. Такие странные вещи случаются в литературе: так Фома Опискин у Достоевского оказался похож на Гоголя, а в «Имени розы» слепой библиотекарь Хорхе — на Борхеса. Таким образом писатели устраивают своим прямым предшественникам сцены ревности — и в «Убежище» Старобинец, сама того не зная, закатила такую Петрушевской. Почему? Да потому, что, в сущности, та делает то же самое, сочиняя тексты про агрессивную среду, которая уродует жизнь и психику ее героев; про вирус зла, поражающий родную кровь. Только Петрушевская в отличие от технологичной Старобинец разыгрывает свои метафизические сюжетцы по старинке, она, вроде как «трухлявая», старомодная и доморощенная — потому что читала ли Петрушевская Геймана, Дика, Кинга и Бэнкса? И персонажи у них любимые похожи — антропологический маргиналитет: инвалиды, разведенки, нянечки, брошенки, гадалки; только Петрушевская расписывает зло, поселившееся в коммунальных квартирах и маленьких трудовых коллективах, а Старобинец бодро рапортует о том, как пауки-трансформеры скачут по Риму и Генуе. Старобинец, видно после романа, никакой не Филип Дик, но — Петрушевская нового поколения, евро-Петрушевская, писательница про женщин с таким психолокатором, которым вся жуть, обычно прошмыгивающая под радаром, пеленгуется и фиксируется на экране; Петрушевскую читать жутко и муторно, Старобинец — жутко и весело.
Весело — но «Убежище» не назовешь идеальным первым романом. Он искусно скроен, но парадоксальным образом неувлекателен. Не очень интересно, выйдет ли Мальчик из комы и добежит ли до России папа-паук. Дело в том, что роман перенаселен — слишком много двойников, двойных смыслов и потаенных корреспонденций; на каркас романа — историю про одиночество и тревогу молодой женщины — столько всего понавешано, вплоть до зазомбированного президента России, Всемирного потопа и евангельского подтекста, что история прогибается под весом других и не удерживает внимания; слишком глаза разбегаются. Начинаешь думать, что классический глупый приговор «слишком много нот» не такой уж глупый; у Старобинец тоже слишком много нот (ног, голов и туловищ), и лучше бы ей остановиться на одной — той, которая передает боль потери и одиночества, а не умножать сущности без крайней необходимости.