В Швейцарии не принято насиловать мужчин черенком от метлы в задний проход и забивать женщинам во влагалище расколотые бутылки, поэтому нет ничего удивительного, что те, чья жизнь состоит из непрерывного насилия и страдания, рвутся туда со страшной силой. Теоретически в этом раю можно получить политическое убежище — надо только убедить власти, что в случае депортации просителю грозит неминуемая смерть. У толмача, транслирующего чиновникам истории русскоговорящих беженцев, швейцарский паспорт, но русский — язык: это обстоятельство, а также личные воспоминания, генетическая память и знания об отечественной истории не позволяют главному герою романа — а наверное, и автору — безмятежно наслаждаться дистанцией и безопасностью. Он по-прежнему на «Негритянском острове» вместе с теми несчастными, которых угораздило там родиться и которые, как в считалочке, обречены на мучительную смерть. По вечерам толмач пробует читать что-то постороннее — но отвлечься с помощью литературы невозможно: любая книга, где есть история про страдание и насилие, оказывается о России, и иностранные имена, топонимы и единицы измерения кажутся эвфемизмами; сколько ни говори парасанг, все равно выйдет верста.
Единственный способ преодолеть эти кошмары — проговорить насилие, самому написать роман, в котором, как в мартеновской печи, все эти истории будут расплавлены и продезинфицированы от реальных людей и их страданий. Именно так и сплетается «Венерин волос» — роман-путаница, монтажная конструкция, где все взаимозаменяемо, все происходит одновременно, «ты — не ты, я — не я, мы — не мы». Допросы беженцев оборачиваются сократическим диалогом, затем перетекают в фантасмагорические письма-сны на имя «любезного Навуходонозавра», а потом превращаются в дневник девочки, которая окажется певицей Изабеллой Юрьевой, и так до слова «Конец» по кругу. Это роман, где ландшафт определяют абзацы, в которых, как в пластилиновом коме, слиплись Геродот, Чечня, Ксенофонт, Шаляпин и взорванный BMW.
Смысл историй не в событиях или героях, а в рассказывании, в топке печи образцами языка, предоставившего убежище уголовному сознанию, согласно которому за слова надо «отвечать» — кровью, жизнью, телесной неприкосновенностью. В шишкинской печи этот язык цивилизуется, разблатняется, из него вытравливается насилие, вытягивается въевшийся за много лет тюремный смрад. Разумеется, зло отвратительно, и утопический проект М.Шишкина не может не вызывать сочувствия.
Адепт патентованной Высокой Литературы обнаружит множество оснований влюбиться в «Венерин волос». Способность Шишкина штамповать тысячи фраз, отчетливо маркированных как «произведенные профессиональным писателем», а то и «саше-соколовские», никем не ставится под сомнение. Размер вывезенного им в Швейцарию нарративного капитала — страшных историй, точных впечатлений и убедительных деталей — внушает уважение. Он с одинаковой сноровистостью оперирует фактами из тунгусской мифологии и истории холокоста. А уж техника монтажа — виртуозное нанизывание разнородных историй на нитки фантомных сюжетов — ну тут уж просто присвистываешь. Роман кажется невероятно густым — еще бы: персы, чеченцы, Корчак, Лаокоон. То, что между населяющими его персонажами, оказывается, нет никакой разницы, впечатляет необычайно, особенно поначалу; потом, правда, начинаешь прикидывать: а раз все взаимозаменяемо, то нет ли в романе историй, без которых можно было бы обойтись? Есть. Хорошо — а есть ли в романе хоть одна история, без которой обойтись нельзя? Нет.
По правде сказать, судить об иерархической ценности отдельных историй в романе затруднительно: все они брошены на полуслове, так что лучшим термином для описания ощущения при чтении будет «дезориентация». Разумеется, списываешь это на собственную некомпетентность — не зря ведь у автора вся грудь в медалях и памятных подарках: «Букер-1999», «Нацбест-2005», «Наследник Набокова-2002», «Саша Соколов-2003»; сидишь себе, конечно, помалкиваешь, на птичьих-то правах.
Шишкин, несомненно, дока по части наводить тень на плетень, городить огород и разводить турусы на колесах; проблема состоит в том, что не вполне понятно, чего такого важного мы узнаем из этого романа, чтобы вместе с автором мучиться всеми этими побасенками и побрехушками. Какое такое изделие выплавилось в этом мартене? «Мы есть то, что мы говорим?» — по правде сказать, больше похоже на трюизм, чем на парадокс, к которому следует писать роман-объяснение. «Истории выбирают человека и начинают пространствовать». Что конкретно имеется в виду? Истории поселяются в человеке, как паразиты? И? Надо ли изгонять их из себя? Является ли писатель такого рода экзорцистом — или, наоборот, он гонит к читателю в квартиру полчища этих насекомых? Непонятно; опять тупик. Может быть, все дело в возникающей на последних страницах травке венерин волос, которая «бог жизни», прорастающий сквозь скалы страданий и насилия? Любовь преодолевает смерть? Если это и приправа к пресному роману, то слабо действующая: все равно текст — трава травой. Историй — через край, но, посидев на такой нарративной диете, приходится затягивать пояс; не «Венерин волос», а «Лиса и журавль».
Самый внятный — программный — монолог романа толмач произносит на немецком языке; он настолько важен, что я просто обязан привести цитату целиком. «Wenn es Ihnen und Ihrer Mutter gut geht, dann freuen Sie sich doch! Wenn es irgendwo ein Krieg ist, dann sollte man um so mehr leben und sich freuen, dass man selbst nicht dort ist. Und wenn jemand geliebt wird, dann wird es auch immer einen anderen geben, den niemand liebt. Und wenn die Welt ungerecht ist, so soll man trotzdem leben und sich freuen, dass man sich in einer stinkigen Zelle sitzt, sondern auf eine Hochzeit geht. Siсh freuen! Geniessen!» Каждый, кто дочитал «Волос» до конца, согласится, что эти слова — главные в тексте, то, ради чего все и затевалось; но стоило ли городить русский роман для того, чтобы произнести тираду на немецком? Отчего бы, если с русским у Шишкина полный швах, ему не выбраться из этих мазохистских отношений и не перейти на немецкий язык окончательно? Гражданин кантона Ури, раз уж ему там gut geht, должен и изъясняться соответственно. Переписывать перевод из сноски не хочется: по-русски это кажется пошлостью.