Опытный в островах охотник, Проханов умеет загарпунить читателя хорошей завязкой: его герой видит, что вокруг основания купола Ивана Великого вьется какая-то надпись, в которой объясняется все: устройство вселенной, смысл жизни, формула бессмертия. Но просто так ее не прочтешь — для этого надо подняться над Москвой и трижды облететь колокольню.

Проханов не тот человек, узнав о новом романе которого, люди начнут задирать голову, пытаясь разглядеть, правда ли на кремлевской колокольне указан ПИН-код мироздания. На его лбу по-прежнему шипит выжженное еще в 80-х клеймо «графоман», а запястья скованы цепями, состоящими из звеньев «конформистский», «номенклатурный», «безнадежно советский». А, это тот, который сначала гнал производственные романы, потом — милитаристские листовки, а теперь заваливает лотки галлюцинациями про осклизлые губы Сванидзе и гнилую сперму Гусинского; именно тот, и нет никаких признаков, что конвейер может застопориться; не зря последний сборник его strong opinions вышел под заголовком «Нас остановит только пуля».

Роман «Надпись» между тем есть что-то вроде продукта конверсии — это беллетризованная автобиография, про конец 60-х годов, где объясняется, каким образом начитанный московский юноша превратился в соловья Генштаба, денщика Главпура и певца цинковых мальчиков — ну или красного патриция, русского Киплинга и романтического государственника.

Михаил Коробейников, автор наивно-фольклорной книги, свой человек в богемно-диссидентской среде, яркими репортажами в «Литературной газете» завоевывает себе имя и становится вхож в салоны, где за коктейлями интеллектуалы из партии и КГБ нащупывают вектор развития советского строя. Одним из коробейниковских заданий становится поездка на Жаланашколь — второе после Даманского место, где СССР в 1969-м столкнулся с Китаем.

В случае «Надписи» дистанцией между героем и автором можно пренебречь. Коробейников — Проханов периода превращения из романтического этнографа в пламенного государственника. В середине 60-х он еще ведет жизнь мамлеевского шатуна — но в 1968-м, став спецкором «Литературки», попадает на китайскую границу, где и происходит перестройка его фрондерского сознания.

Несущие сваи романа — экзальтированные коробейниковские репортажи, гимны армии, целине, стройиндустрии и ВПК: я — мост, я — комбайн, я — баллистическая ракета, я — авианесущий корабль. Молодой автор, восхищенный технотронной цивилизацией Советов, растворяется в ней, отождествляет себя с шестеренками мегамашины. Эти тексты — «Я, самоходный комбайн СК-4, заводской номер 275201, с размером жатки 4,1 метра, с пропускной способностью…» — находятся далеко за гранью любых концептуалистских пародий; никакому Сорокину здесь просто нечего делать, и Проханов, конечно, понимает, насколько дикими выглядят сейчас его метафорические репортажи тех лет, — но, словно Один, подвешивает себя к дереву и умирает, чтобы на следующей странице возродиться полным сил; и вот это, конечно, настоящая литературная магия — когда в наборе мертвых слов для официозной агитки вскипает раскаленная протоплазма: «Я — авианесущий корабль, флагман Тихоокеанского флота, истребитель американских подводных лодок, носитель штурмовой авиации для поддержки десантных береговых операций, убийца авианосцев врага, являю собой совершенство оружия, воплощение советской науки и техники, сгусток сверхмощных энергий, меняющих ход истории».

Коробейников, как Сатурн лунами, окружен своими двойниками, каждый из которых экспонирует ту или иную идеологию, в чем-то близкую протагонисту: фашист Саблин, либерал Марк Солим, православный мистик отец Лев, коммунистический футуролог Шмелев, партийный конформист Стремжинский, подпольный писатель Малеев, диссидент Дубровский, художник Кок, сотрудник андроповского КГБ Андрей. (Стремжинский — это замглавного «ЛГ» Сырокомский, Шмелев — прохановский друг Пчельников, отец Лев — протоиерей Лев Лебедев, Саблин — Артур, внук Василия Ивановича, Чапаев, Солим — театральный режиссер Комиссаржевский.) Удивительно, насколько Коробейников — типичный вроде бы рефлексирующий интеллигент из книги Вайля и Гениса о 60-х — выламывается из всех представлений о шестидесятниках. В «Надписи» дан принципиально другой, инсайдерский взгляд на этих людей, чья общественно-политическая жизнь не ограничивалась чтением переводного Хемингуэя и исполнением «Лыжи у печки стоят». Судя по «Надписи», это была эпоха, когда активно формировался идеологический ландшафт конца 80-х. Эти штаммы будущих эпидемий — русского фашизма, еврейского национализма, андроповского реформизма, православного радикализма — существовали под советским куполом как бы в замороженном состоянии. Двадцать лет спустя, когда купол рухнет и льдина начнет подтаивать, вирусы просочатся наружу и начнут пожирать здоровые кровяные тельца империи. Перемещаясь из одного салона в другой, Коробейников коллекционирует вирусы, как Проханов — бабочек. «Надпись» — атлас идеологий 60-х, времени, в котором все было не случайно, все имело смысл, и не зря, когда Коробейников, прогуливаясь однажды вокруг бассейна «Москва», вдруг увидит в небе жуткое слово «Самсунг», это не покажется анахронизмом: одна эпоха, как яйцо иглу, содержит в себе другую.

Удивительно кстати роман сходит со стапелей в месяц столетия еще одного государственного писателя: в «Надписи» есть важный эпизод, когда Коробейников оказывается на приеме в Кремле и видит там Шолохова. Наблюдая в одном кадре генсека и писателя, Коробейников понимает, что по-настоящему масштабный художник, служа государству-молоху, в состоянии сохранить независимость, работая на паритетных условиях. «Надпись» — роман про путь Проханова в сторону Шолохова, про генезис государственного писателя. Сильной личностью оказывается не тот, кто возненавидит мегамашину и начнет мстить за обиды, нанесенные поколению отцов, но тот, кто, зная об опасности, заключенной в мегамашине, все равно пойдет служить ей, — поскольку только она в состоянии обеспечить низкую температуру в холодильнике с вирусами, территориальную целостность страны, сбережение этноса и воскрешение отцов. Проблема выстраивания отношений с государством всегда будет стоять перед любым художником, и коробейниковско-прохановский случай, безусловно, создает прецедент.

«Надпись» бесконечно далека от «босхианских» текстов Проханова — «Гексогена», «Последнего солдата» и «Крейсеровой»: это традиционалистская реалистическая вещь крупной формы в духе «поколения сорокалетних» образца 1979 года, построенная по достоевской полифонической схеме. По «Надписи» можно учить литинститутских студентов композиции, а впрочем, это, конечно, типичный роман Александра Андреевича — с многоярусными, как злокачественные кисты, абзацами, мучающими однообразным ритмическим рисунком и маразматическими повторами, с экспрессионистскими описаниями полуобмороков главного героя, изумляющегося загадке собственного существования («Надпись» — московский роман, а Москва всегда действовала на прохановских героев как опиат, вызывающий галлюцинации); но вообще-то, все эти мелкие читательские неудобства так же незначительны, как вагонная тряска при путешествии по Транссибу.

Оставляя в стороне его кренделя, которые одному покажутся своего рода тонкостью, гнилью рокфора, а другому — низшей степенью писательской деградации, надо сказать, что здесь есть главы — бой с китайцами на сопке Каменная, купание бабушки, ночь в гробу в ЦДЛ, левитация у Мамлеева, языческий шабаш под Москвой, скандал с пьяным священником в «Украине», — похожие на реторты с живой кровью автора; и даже если бы всю оставшуюся жизнь Проханов сочинял тексты про гнилую сперму Гусинского, то все равно остался бы в литературе одним из самых больших художников рубежа веков. Можно сколько угодно тыкать в его клеймо и гремящие кандалы, но по сумме очков Проханов — мост, авианосец, комбайн и ракета, и уж во всяком случае нельзя отрицать, что у него, не сожранного мегамашиной государственника, самая оригинальная биография из всех действующих персонажей литературного процесса: он воспарил над Москвой, трижды облетел колокольню, прочел начертанные там письмена и сумел доставить отчет об увиденном. Бессмертия можно достигнуть разными способами служения — империи, народу, себе; и такой роман, как «Надпись», безусловно, заслуживает этой награды.