Вот как описывает автор свои впечатления от встречи с Чхартишвили на крыльце «Иностранки». «Кустились у этого культурного крылечка чахлые тополя московского лета, и перспективы подшибить в высокоумном журнале деньжат разлетались вместе с пухом означенных тополей. Не в первый раз в жизни сталкивался я с чрезмерным интеллектуальным уровнем — не то чтоб непостижимым, но требующим специальных усилий для того, чтоб ему соответствовать, и оттого делавшимся непривлекательным: вот еще париться!»
Мало чье «я» так приятно услышать, как это; и жаль, что теперь только в записи, на бумаге: пять лет назад он разбился на машине.
Писатель Новиков массам известен был как литобозреватель «Коммерсанта» и разной лакированной прессы. Журналистская лямка натирала ему плечо не сильно — статус колумниста позволял писать от вольного. Так что тогда, может, он и сдавал в печать «статьи», а теперь, когда информационные поводы выветрились, остался чистый выдержанный литературный продукт — легко опознающийся как «рассказ»: рассказ про встречу с Пелевиным, рассказ про то, как автор хрюкал от смеха над дамскими романами, как лез на Килиманджаро с инвалидами и глазел на дождевую гонку в Сильверстоуне.
С ним самим было интересно гоняться в газетах, из спортивного интереса: кто первый, кто лучше сформулирует, изящнее подрежет и красивее затрет. Может статься, Новиков был Шкловским 90-х, и у «Частного письма» есть шанс остаться в истории литературы «Гамбургским счетом» своего времени; врать не буду, посмотрим. Насчет литературы у Новикова были свои закидоны: он был критиком, из рецензий которого не всегда можно было узнать о содержании произведения, зато непременно — о том, говно текст или не говно и что конкретно испытывал рецензент при чтении. Ему плевать было на падение империи и кризис нормативных стилистик, зато приватные дела захватывали его целиком — отсюда его внимание к говну, минетам, СКВ, бензонасосам и лыжным креплениям; не зря даже Килиманджаро он описывает чуть ли не через очко портативного биотуалета. Идеи в текстах интересовали его лишь в той степени, в какой в состоянии были доставить ему удовольствие. Новиков был гедонистом по преимуществу; от литературы у него «пень дымил», а он ее любил — и умел транслировать свой стояк. Он был безусловной инстанцией вкуса, и в этом была его миссия, хотя сам он, по-моему, не стал бы употреблять эти слова.
Я не сразу понял, зачем составители включили в сборник репортажи с «Формулы-1»: «Хаккинен и Култард отрываются все сильней. Пройдено около 2/3 гонки. Дождь проливной». Едва ли это те тексты, по которым можно составить представление о писательской манере Новикова — однако ж чем дальше, тем больше в этих бесконечных репортажах чувствуется нечто зловещее, лейтмотив судьбы. Шумахер, Хаккинен и Култард все едут и едут куда-то, без конца, как в дурном сне, и получается, что эти тексты — про предчувствие собственной смерти, финального вылета с трассы.
В Новикове был какой-то хрящеватый аристократизм: он мог горбиться, прибедняться — куда уж нам до чхартишивилей, юродствовать, плестись с ленцой, но вдруг распрямиться, поддать газу и юркнуть за поворот. Разбиться было хорошей смертью для гонщика. Он вообще хоть и лихачил иногда, дело свое знал крепко, и сборник этот похож не на могильный камень, а на первую книжку, которой бахвалится перед друзьями молодой задорный писатель — но не то чтобы по-настоящему: вот еще париться. Хотя — есть чем.