Год назад молодой человек Козлов дал «Гопников» — ворох чернушных новелл о могилевских подростках восьмидесятых годов. Без особого труда идентифицировав эти тексты как физиологические очерки о советских гарлемах и обнаружив, что все они до смешного однообразны — вломили, выжрали, попинали, — я дал в рецензии понять, что Козлов — литератор бесперспективный. Он, в самом деле, в состоянии выстроить небольшой рассказ, тремя аккордами передать местный колорит, но слишком прочно увяз в этом колорите. Вот если бы он сочинил что-нибудь про убийство в Интернете или там про секс на пакетботе, тогда имело бы смысл разговаривать.
Козлов — не будь дурак — за год написал и сдал в печать целый роман, только что без пролога и эпилога; сказать, что «Школа» похожа на «Гопников», было бы в высшей степени неверно. «Школа» — это и есть «Гопники» (или “Sex & Violence”, или как там они назывались, — разумеется, я избавился от книжки при первой возможности), раздутые почти до 300 страниц. Идентичность стопроцентная: в Могилеве в конце 1980-х вламывает, выжирает и пинает десятиклассник Бурый, трудный подросток из рабочей семьи. Локомотив я-повествования», он ездит по закольцованным рельсам и таскает за собой несколько проржавленных цистерн, заполненных низкокачественными сжиженными сюжетами: истории про первый секс, экскурсию в Ленинград, драки, ссоры с родителями и учителями, распития… Наблюдать за этим товарняком мучительно неинтересно по определению — представление монохромное и монотонное. Да вы и так все знаете. Вы ведь затаривались самогоном на точке в соседнем подъезде? Шатались вокруг школы в телаге с надписью “ACCEPT” с Электроникой-302», в которой играл Modern Talking? Сосались с бабой из параллельного класса в подъезде на подоконнике? Уверен, что да; все затаривались.
Чудо святого Йоргена, однако ж, состоит в том, что мы шатались и сосались, а Козлов сочинил «Школу» — филигранную, безупречную литературу высшей очистки; поверьте, еще неделю назад я и в страшном сне представить не мог, что слова «Козлов» и «русский Сэлинджер» могут находиться внутри одного предложения. Закончив «Школу», понимаешь: единственное, что их может разделять, — знак тире.
Попробуем высказать свои предположения о технологии прорыва — от «Гопников» к «Школе». Похоже, Козлов нащупал наконец свой жанр и объем. Его тексты настолько глубоко коррумпированы внеязыковой действительностью («жизнью»), что всякая попытка монтажа, прерывания и нарушения линейности повествования выглядела неестественной и губила текст. Козловские тексты могут закончиться только одновременно с окончанием события. Каждый рассказ не станешь заканчивать выпускным вечером, а вот роман «Школа» — запросто; получилось без затей, зато натурально.
Внутри этой естественной композиции функционируют сотни диалогов; фактически, «Школа» — это 300 страниц точно переданных речевых конфронтаций. Козлов — бог диалога; он с маниакальной дотошностью прописывает интонации, у него гипертрофированный слух на ту эпоху. Странно, как он помнит все эти куртки-»мастерки», «хер, завернутый в газету, заменяет сигарету», цены на кассеты TDK и надпись в телефонной будке про суперсексбомбу Галину — законсервировалось у него в голове все это, что ли?
Коронный козловский прием — повествование в настоящем времени от первого лица. «Вечером звоню Ленке из автомата». «Идем с батькой на базар покупать мне «аляску» и т.п. Рассказчик на глазах у читателя выгребает против течения жизни — получается зрелищно. Козловский фокус в том, что вода в этом течении мутна и заблевана. Это чудовищно будничная, неинтересная жизнь — стандартные мерзости советских рабочих окраин, хер, завернутый в газету. Соответственно, и ценность движения сомнительна: чем дальше рассказчик продвигается, тем грязнее. Чем больше мельчит и рассусоливает, тем меньше верит в ценность его сведений автор: в 2003 году кому нужны все эти «мастерки»? Именно этот зазор между видимым героем и невидимым автором, это замечательно переданное чувство тщеты и дает свечение в монохромности и мелодию в монотонности; ради него и писана «Школа».
Удовольствие от козловского романа не имеет ничего общего ни с ностальгией по СССР 1980-х, ни с этнографическим любопытством; книга не про время и не про пролетариат, а про кажущегося взрослым подростка, который на самом деле все больше впадает в детство. «Школа» — история про ложное взросление; роман несостоявшегося воспитания. В грубейшем тексте Козлова много нежности. Последняя фраза — совсем уж инфантильная: «Придвигаюсь к Ольке, мы сосемся. Потом я беру бутылку, делаю глоток и передаю ей». По «Гопникам» я принял было Козлова за неудачный русский клон Ирвина Уэлша; на самом деле, если Козлов и клон, то совсем другого писателя. Ловите его, стоя под обрывом, чтоб не расшибся и не начал сочинять про Интернет и секс на пакетботе, — других у нас нет.