Левкин - 46-летний будулай, зарабатывающий на жизнь политологией в Интернете; похож на К.Кинчева и гр. Калиостро; персонаж и гомер одновременно трех - рижской, питерской и московской - мифологий: в состоянии одинаково вдохновенно терзать лиру, воспевая и ул. Яуниела, и Охту, и какие-нибудь наши Фили. Изрядное количество литераторов присягнули Левкину как главному сочинителю современности (!). Левкина почитают, как Хлебникова: гений для знающих, писатель для писателей, стилетворец. Что читателю "Афиши" до Андрея Левкина? В "Цыганском романе" есть один упоительный, абсолютно музыкальный текст - "Август, тридцать первое": про Холмса, который живет в Риге, потому что там находилась Бейкер-стрит в советском фильме. Есть три весьма хороших словоплетения: "Вирус: Арзамасский ужас", "Наступление осени в Коломне" и "Цыганская Книга Перемен". Есть текст про то, что Чапаев - робот, созданный Гурджиевым. До Пелевина написанный. И есть забавная "Княжна Мери" - римейк лермонтовской новеллы со старомодными питерскими шуточками. Это уже шесть текстов из пятнадцати, сорок процентов, критическая масса. Выборка моя на самом деле фальшивая: Левкин пишет почти одинаково, просто иногда его манера письма внешне совпадает с общепринятой, а иногда нет. Среднестатистический рассказ Левкина - желеобразная проза, в которой иногда, конечно, попадаются куски прекрасной, допустим, ветчины или вареной, что ли, морковки, а вообще-то, есть все - "от лыж до пассатиж"; читать можно с любого места, цель - выловить из потока сознания отдельные словосочетания, абзацы, красивые метафоры. "Толстой думает, что всякая баба - это как банка с икрой, и как ее трахаешь, так хлюпнула одна из икринок, а как банка кончилась, так и бабе привет". Сами видите, текст такой - урановая руда, мощь в нем огромная. Но талантливейший Левкин пишет не то что бы плохо - небрежно, скучно, неряшливо, невыверенно, не сообразуясь с общепринятыми нормами хорошего текста (композиция, внятность, сюжет и проч.). Стиль Левкина можно назвать "психосоматическим реализмом": тщательно сканируя действительность, жизнь, он вписывает в полученные данные ощущения своего тела, скорее, правда, не физического, а метафизического. Постоянный мотив Левкина - перенасыщение; у него всегда август, тридцать первое - слишком много лета, пыли, жары, летних событий, и каждый рассказ - ожидание и надежда на разрежение, на глоток холодного воздуха. Левкин не справляется с потоком информации, отсканированной им, поэтому единственно правильным местом ее размещения становится Интернет; бумага, вопреки поклепу на нее, не все стерпит. Левкин как бы приватизировал язык, но организовать рентабельное предприятие и заработать на нем, как Максим Соколов, не сумел; у него язык - исключительно механизм для структурирования действительности под свою психосоматику, проект красивый, но убыточный: ликвидность потому что - ноль. А еще Левкину нужно на шею привязать мельничный жернов - за то, что развратил малых сих: пол-Интернета пишет теперь, как Левкин, правда, таланта его уже не имея. Что получается? - слезы одни, сон смешного человека. "Типа", "что ли" да "вроде как" - всю дорогу. Левкин - жертва своей приватной беловежской пущи: хотели развала империи, независимости от языка - потеряли контроль над собственным текстом. Но жест левкинский - красивый и отчаянный, и вроде как за это ему простится вся его как бы графомания. А с жерновом пусть сам разбирается.