В своем романе «Письмовник» Михаил Шишкин возвращается к избитому и давно всеми забытому эпистолярному жанру. Две струи писем, два пути корреспонденции, направленные через времена и, в общем-то, лишенные адресатов – колонки рукописного текста никогда ни к кому не попадут, осядут связками в комодах и конторках, перехваченные истрепанной выцветшей ленточкой, запечатанные сургучом. А много позже будут вскрыты, будут прочитаны. «Дорогой Володенька...» «Дорогая Сашенька...»

Шишкина волнуют извечные писательские темы – жизнь и смерть, пусть будет то любовь, то война, человеческие отношения и все прочее, к чему Михаил в своей прозе прикоснется, предложит для чувственного изучения и эмоционального приятия. Голову ломать особо и не над чем, и редкие вкрапления голословной философии не то, что позволят включить мозг в полном объеме, но вполне могут его и вовсе убаюкать. Большая часть – примерно треть романа – это безрадостные картины войны, данные в привычной для подобных описаний «грязной» стилистикой; это конец XIX века, Ихэтуаньское восстание, и на деле китайские пустоши оказались инструментом впечатления не худшим, чем европейский бардак 1914-1918 годов или война на Балканах. Хотя тут практически вся работа была сделана за Шишкина, но и ему, потратившему время на изучение дневников и свидетельств участников той войны, пересказавших немых свидетелей приятным авторским языком, стоит воздать должное. Другие основные темы выплясывают рядом – потеря родных и близких, смерть, семейные отношения, - но, пожалуй, ничего кроме очередного приступа мизантропии они с собой не несут, хотя Шишкин считает иначе, оправдывая инфантильную глупость героев, мол, это всего лишь люди. Да и вторичность тематики дает о себе знать, хоть как еще один разговор по душам на извечные темы мироздания «Письмовник» далеко не самый худший вариант.

Куда лучше воспринимаются моменты бесконечно трогательности, филигранно попадающие под миловидную стилистику слога, но тут же впечатление портится резкой сменой контрастов от возвышенного до вульгарного, даже пошлого, низкого. Зачем это было сделано понятно – русский прозаик хотел сыграть на контрастах, а получилось скверно. Дело в том, что крайне нелепо и попросту глупо смотрится, когда легковесным словом, которое идеально подходит для того, чтобы сдувать с одуванчика «парашютики», пытаются зачерпнуть комок дерьма – и волки голодны, и овец не осталось. Неровности романа дают знать о себе сразу же, впоследствии только напоминают о своем неприятном присутствии, чтобы под конец раскрыться в полном объеме – недоработано. Когда один поток писем истощается, сникает, а второму письмописателю еще есть что сказать и о чем написать, дает о себе знать дикая дисгармония как объемов, так и тем: на три слова – двадцать, на строчку пустоты – лист рассуждений.

«Письмовник» - роман крайне неровный, где автора то и дело затягивает в тоскливое ничем не обоснованное графоманство, где писателю временами нечего сказать, но местами очень любопытный.