Очередная Книга книг
На первый взгляд, новый роман очень простой — читающийся гораздо легче «Взятия Измаила» и «Венерина волоса». Два существа — Сашенька/Володенька — пишут письма: «я» — к «ты». По большей части — рассказывают друг другу «что-нибудь глупое-глупое, дорогое-дорогое». Сентиментальная коллекция моментов счастья и несчастья, везения и неудачи; сотни нанизанных на местоимение «я» микроэпизодов: «А еще я в детстве чудом избежал смерти — встал ночью в туалет, а на кроватку рухнули полки с книгами». «Мужские» главы — его — чередуются с «женскими» — ее. Он уходит на некую войну в Китай, она погружена в семейную жизнь: любовь, секс, рождение, отношения с друзьями и родителями, уход за родственниками. Такая вот, то есть, «войнаимир»: он занят войной, она — любовью, у одного — парадигма смерти, у другой — жизни.
Шишкинская реальность специфична. Здесь доминируют несколько навязчивых идей: Россия как страна насилия, смерть ребенка, предательство и конкуренция языка и реальности. Это лейтмотивы шишкинского творчества — и в «Письмовнике» они тоже в разной степени сохранились. Для Шишкина слова — способ «заговорить» жестокую реальность. «Письмовник» в этом смысле — попытка воздействовать на жизнь словами, обуздать настоящее и будущее воспоминаниями о прошлом. Голоса «Сашеньки» и «Володеньки» льют слова на реальность, как масло на волны. «Поверь мне, милый, хороший, родной, с тобой ничего не случится!»
Переписка — простейшая, примитивная композиция; но в какой-то момент начинаешь осознавать, что эта коммуникативная рамка — ненадежная: не факт, что «я» и «ты» обращаются именно друг к другу. И судя по некоторым деталям, которые они сообщают, живут они в разных временах. Она скорее где-то в нашем времени, тогда как Он — пожалуй, где-то в дореволюционном (война западной коалиции против Китая тоже не дает возможность привязаться к какому-то конкретному времени — она «некая»). То есть когда она пишет «прижгла сигаретой муравья, а ты заступился» — у них на самом деле фантомное общее прошлое. То есть диалог всего лишь имитируется; эпистолярный роман — но с дефектом: сообщение есть, а коммуникация отсутствует.
Ненадежны, неравны самим себе не только адресаты — «ты», но и сами пишущие — «я». Здесь все «плывет». У «нее», например, отец — то дирижер, то летчик, то актер: такая протеичность означает, что мы имеем дело не с «реальными» персонажами, а с коллажами. Фундаментальная двусмысленность «Письмовника» в том, что, с одной стороны, герои очень телесны, физиологичны, они постоянно рассказывают о реакциях своего тела, про смерть и рождение тел, а с другой — по сути, бестелесны. Романный парадокс в том, что чем больше деталей, тем менее конкретными становятся персонажи: количество не переходит в качество. То есть «он» — это коллаж из всех мужчин, «она» — из всех женщин; роман, таким образом, как бы откатывается к адамическому мифу, к первокниге, к голой схеме бытия. Адам и Ева.
Всегда есть некоторая ирония в том, что писатель-книжник — а Шишкин, конечно, писатель-книжник, работающий с цитатами, даже если это цитаты взяты напрямую из «живой жизни»; писатель, у которого любая цидулька превращается в Книгу книг, — вдруг начинает проповедовать, «как радоваться настоящему, даже если оно ненужно и никчемно», и рассказывать про переполняющую его «готовность к жизни», которая важнее слов. Это как если бы царь Мидас принялся расписывать клейкие весенние листочки.