Исторический роман о людях 90-х
Было бы лицемерием назвать новый роман Антона Уткина «долгожданным» — однако сделать вид, что перед нами непонятно кто, не удастся. В 90-е Уткин издал два замечательных романа; «Хоровод» был невероятно точной и увлекательной стилизацией под русскую классику, «Самоучки» — моментальной фотографией Москвы конца 90-х; пожалуй, на тот момент это был единственный текст, который мог на равных конкурировать в пелевинским «Generation «П». Обе вещи впечатляли остроумием и не то что даже стилистической мелкой моторикой, но каким-то удивительным, мидасовским талантом автора — которому и тридцати-то, кажется, не исполнилось — превращать любое слово, к которому он прикасался, в золото. С Уткиным хотелось продолжать читательские отношения; не получилось — он пропал более чем на десятилетие.
Новый роман разворачивается в двух временах сразу — Гражданская война 1917–1921-го и 90-е годы ХХ века. Связующим звеном оказывается тетрадка с записками офицера-белогвардейца, в которой фигурирует странная карта, где обозначены «разъезд Терпение», «форт Безмятежность» и «крепость Сомнения», — возможно, просто пиктографическая метафора России вообще, возможно, отсылающая к какой-то конкретной местности. В конце 90-х тайну тетрадки — и загадку русской истории ХХ века — пытаются разгадать несколько героев, тридцатилетние примерно мужчины. Они принадлежат к поколению людей, чей биологический расцвет совпал с 90-ми, однако им стыдно быть хозяевами истории, стыдно быть счастливыми и спокойно зарабатывать деньги бизнесом — потому что они знают, что они «наследники великих жертв», и их угнетает бессмысленность истории: жертвы предков оказались напрасны. «Вы нам дали пас, а мы забили в свои ворота».
На Большую Историю накладываются сегодняшние личные драмы; почти у всех персонажей романа длящиеся годами несчастные любови. И вот так, в общем, 500 страниц: дума, в лермонтовском смысле, о своем поколении, страдания, сомнения и бесконечные разговоры о России и преследующем ее историческом абсурде.
Теоретически можно сочувствовать и попыткам героев обнаружить хоть какую-нибудь «форточку» в душной запертой камере, где они оказались, и старанию автора сшить разошедшиеся исторические лоскуты, прострочить, заметать историческую дыру мелкими стежками; однако «идеи» и «нравственные искания» похожих друг на друга героев не срастаются в роман. Или срастаются — но в роман вязкий, тяжеловесный, провисающий и перенаселенный. Здесь множество сцен, которыми можно было бы пожертвовать; похоже, роман писался настолько долго, что разбух до такой степени, что автор потерял возможность управлять им, жертвуя частями ради целого.
Уткин, тем не менее, выдающийся писатель, стилист от бога, и «Крепость сомнения», хоть и далеко не идеальный роман, очень сильная проза. Не стилизация — но текст все-таки сделан внутри старозаветной, отсылающей к классике XIX века, стилистической матрицы: длинные, как будто специально для синтаксического анализа, фразы, затейливые мысли особенного, «русского» свойства, которые проговариваются по много раз в разных вариациях. Рассказчик не экономит ни время, ни слова — он часами пролеживает на спине в винноцветном море сравнений и метафор. С ушами, погруженными в воду; так что возмущаться смысла не имеет.