Не халтура
1911 год. Фандорину под шестьдесят, но его арсенал по-прежнему состоит вовсе не только из пенсионного удостоверения; он не сомневается, что его позовут расследовать странное убийство Столыпина… Но его не зовут, и пока кто-то помоложе спасает отечество в опасности, сам он втягивается в распутывание крайне приватных интриг в модной московской труппе. Неизбежно возникающий вопрос — к автору: с какой стати Фандорина вдруг сослали в театральный детектив? Почему бы в самом деле не дать ему расследовать убийство Столыпина?
На самом деле поместить героя именно в театральную среду — это умный ход: к двенадцатому сиквелу Фандорин заживо мумифицировался, сделавшись, по сути, чистой функцией, работающей по общеизвестным правилам, — и чтобы сломать инерцию ожиданий, поменять коды, требовалось поместить его в пространство, где все еще более условно, чем в акунинских романах: ну да, в театр, причем желательно такой, где все актеры нарочно привязаны к своим амплуа. На этом предельно неестественном фоне комиксный Фандорин вдруг оживает и выглядит не совсем уж куклой, не совсем уж «фандориным» — и, нравится это кому-то или нет, выходит из образа. Разумеется, не до такой степени, чтобы клиенты побежали возвращать деньги — но чтобы вызвать маленький приступ умиления, вполне достаточно: Фандорин влюбляется — ах, ах — в очень неподходящую женщину, сочиняет — ах, ах — пьесу, ссорится — ах, ах — с другом Масой и даже — ого-го — отпускает шпильку в адрес известно кого («Нет, это не настоящее приключение, — разочарованно думал он. — Это какие-то записки сыщика Путилина»); все очень по-человечески. Вообще, «Весь мир театр» больше похож на экспромт, чем на реализацию давно обдуманного плана-проекта: был герой, чьи пружины слишком уж скрипели и в котором давно пора было поменять масло, был собственный опыт взросления-старения, который можно было спроецировать на героя, — отсюда и интрига с артистками.
Это далеко не идеальный детектив (подозрительные движения главного злодея пеленгуются на ранней стадии) и вообще не лучший роман в серии («Коронация», возможно, так и останется непревзойденной), однако это не халтура, как большинство текстов, написанных в последние лет семь беллетристом. Не слишком много шуток и не слишком много дидактики (две главные беды этого автора: менторский тон и самощекотание). Правда смешная сцена, когда Станиславский и Немирович-Данченко приходят на премьеру фандоринской пьесы. Живые — по крайней мере по сравнению с фандоринской пьесой — диалоги. Красивая финальная сцена… на этом, пожалуй, запас теплых слов в адрес романа и автора исчерпан; ну да разве мало этого для массмаркетового самурая, который сам же всегда отстаивал идею о том, что для него главное — не «литература», а приемлемое соотношение цены и качества?