Слишком много ног
Теракт в московской гостинице-небоскребе во время бизнес-конференции с участием одиозного олигарха. Несколько выживших молодых мужчин. Оправившись от потрясения, они начинают исступленно разыскивать пропавшую в пожаре девушку: перед тем как потерять сознание, один из героев успевает посадить ее в ванну с водой. Спасли ее — или ей не хватило кислорода? Постепенно мы начинаем понимать, кто, как и почему оказался в отеле; сложная диспозиция, много мотивов и подоплек, почти детективная интрига. Есть что расследовать, но ищут не кто в чем виноват, а — девушку. Живую. Или мертвую.
Это микро 11 сентября — самое эффектное (за много лет, пожалуй) начало в русской литературе; и не только сама ситуация — но и сцена: истерия, эйфория, экстаз, бег по Москве; причем бегут еще даже не герои Х, Y, Z, а — многоногий ком возбужденной биомассы, не успевший разделиться на личности. Дальше темп спадет, но подача энергии не сократится: секс, драки, крик, натиск, захват, игра, соперничество за женщину, за бизнес, за детей; и так сцена за сценой, непрерывно.
В основе романа довольно сложная — и очень неслабая, надо сказать, фабула: история о пропавшей женщине. Однако это не вполне настоящий квест, конкуренты ищут не человека, а «жизнь» (женщину зовут Зоя — «жизнь» с греческого). От «Кислородного предела» на сетчатке отпечатывается не интрига, не перипетии, а образ романного сюжета: небоскреб-вулкан, взорвавшаяся внутри бетонного пенала смерть, извернувшаяся из жерла и хлынувшая на улицы раскаленная человеческая магма, спекшаяся жизнесмерть; а внутри этого потока пытаются отыскать жизнь несколько пассионарных частиц.
Это третий роман Сергея Самсонова, и он все про то же, про что были «Аномалия Камлаева» и «Ноги»: про героя-форварда, способного в одиночку поменять счет на табло; про героя, прущего поперек обстоятельств, естественных ограничений, против всех очевидных улик и доказательств; про мужчину-артиста, художника, творца в широком смысле. Инстинктивно осознающего, что он должен конкурировать с другими мужчинами, но не с Творцом, и поэтому со-зидающего, делающего жизнь, во всех смыслах. Штука в том, что на этот раз главный герой, Сухожилов, — не композитор и даже не футболист, а офисный тип: рейдер, бизнесмен, «предприимчивый захватчик», «купчик». Это более чем нетривиальный ход: показать как художника, носителя творческой энергии, сверхчеловека — капиталиста. Тут надо иметь в виду, что капитализм и особенно удовольствие от потребления — это фактически табу для литературы; все это разрешается презирать, над этим можно смеяться — но не «воспевать»; надо осознавать, чем рискует Самсонов, когда сочувственно демонстрирует самцов, в эйфории отоваривающихся в супермаркете.
Все эти «очевидные законы» и «правила приличия» — равно как и литературная конъюнктура — абсолютно не интересуют Самсонова. Если купчики способны взбунтоваться против смерти, если в них есть бешеная мужская энергия для того, чтобы творить — менять смерть на жизнь, то купчики будут героями; а бунтуют ли они при этом против общества потребления или наслаждаются комфортом представительских «мерседесов» — без разницы. Энергия творчества — за гранью этики; практически все герои здесь рано или поздно совершают неблаговидные поступки — но здесь нет «плохих» и «хороших», пошлых и высокодуховных; есть только люди с разным кислородным пределом, у кого-то он раньше наступает, у кого-то позже. Позже всех — у Сухожилова, главного героя. Это биология, и вот про нее роман: про то, что к кому-то бессмертие прет косяком, а к кому-то нет.
«Кислородный предел» — ненормальный роман, он наполовину написан ритмизованной прозой. «А что, иди ко мне… захваты, ты прекрасно понимаешь, — мертвый рынок, ну лет на пять, а то и меньше, пыли в регионах хватит, а дальше что? А я тебя в совет директоров, на «Нафту» и «Онэксим» брошу, ты представляешь уровень? Да только все не то. Не это вам сейчас необходимо, померкло все, весь блеск земных царей». Эти шекспировские съезды в поэзию выглядят невероятно странно: часто смешно, нелепо, птибурдуковщиной, на грани хорошего вкуса. Нелепо — и невероятно здорово, потому что ясно: ритм возникает не потому, что «стилизация» или «литературная игра» (у Ю.Давыдова и А.Дмитриева практиковались такие фокусы), совсем не то. Ритм — побочный эффект избытка творческой энергии автора и героев; жизнь — перенасыщенный энергией раствор, и время от времени в нем происходит кристаллизация вещества — в растворе образуются фрагменты с твердым скелетом, ритмом. Ритм — потому что «Кислородный предел» не салонное высказывание о роли сильной личности в современном российском обществе, а энергичное действо: как поэмы раннего Маяковского, как картины Малевича. Полыхающие языки пламени, тр-р-р-р-р-р-рагедия, исполненная «на разрыв аорты»; роман про кровь, деньги, сперму, магму, энергию — и форма для этого нужна соответствующая, прочнее обычной; вот отсюда ритм.
«Кислородный предел» — неудобная, негладкая вещь; не карточка, которую прокатываешь в банкомате и получаешь купюры удовольствия. Это неформатный, ненормальный роман, грубо строганный, с не сформировавшейся до конца кристаллической решеткой, с массой непереваренного материала, видимо, написанный по-графомански, в один присест, не отделанный; вообще не беллетристика, зато — литература, причем не эрзац, не вытащенная из нафталина «Лаура» какая-нибудь, а живая, сырая, дымящаяся, парная, разящая биологическими жидкостями, как поэмы Маяковского в 1915 году. Не «лучшие слова в лучшем порядке», а — лингвистическая магма, в которой могут попасться любые, вообще все слова; их и не надо было полировать до блеска: другая художественная задача.
Какая?
Вот представьте себе, что вдруг доступ кислорода прекращен, вся литература закрывается, и какой-то роман случайно оказывается самым-самым последним, вообще; больше — ничего. Вот «Кислородный предел» такой роман, на котором — при всей его неидеальности — не стыдно было бы закрыть Литературу.
Самсонов об этом знает — и не стесняется писать именно так, нарочно; каждый роман — как упреждающий контрпроект преодоления смерти; нащупывание предела, принципиально недостижимого для абсолютного большинства; и нам следует знать о существовании писателя, биологически приспособленного для выполнения такой задачи.