Ироническая беллетризованная биография Гумбольдта и Гаусса
С «Измеряя мир» связан важный для современной немецкой литературы момент: именно этот роман стал «бестселлером по обе стороны Атлантики»; глобальным хитом, конвертируемой литвалютой, которую втайне мечтает отчеканить каждая нынешняя национальная литература. В 2006-м «Измеряя мир» заняла второе место в рейтинге бестселлеров The New York Times — застряв между «Кодом да Винчи» и «Цифровой крепостью»; а за год до этого 30-летний Кельман был назван лучшим немецким писателем своего поколения (и, кстати, его роман — самым популярным в немецкоязычном мире романом со времен зюскиндовского «Парфюмера»). Примерно такими же подсчетами — теоретически убедительными, но в долгосрочной перспективе мало что дающими — одержимы оба главных героя романа, титаны немецкого Просвещения географ Гумбольдт и математик Гаусс, две параллельные прямые, которые, раз уж существует неевклидова геометрия, пересекаются в какой-то момент в одной точке. Оба настоящие чудаки, всю жизнь (перед нами двойная биография) истязающие себя трудновыполнимыми и часто нелепыми задачами — настолько часто, что само их существование кажется иллюстрацией к идее о том, что и у бога есть чувство юмора. Один таскает с собой через полмира мешок с трупами давно умерших индейцев, другой в первую брачную ночь вдруг выпрыгивает из кровати, чтобы записать решение математической задачи. Биография, да; но не «жэзээловская» — а эксцентричная комедия.
Сам Кельман назвал «Измеряя мир» «историческим романом для тех, кто не читает исторических романов». Очень точно: с одной стороны, здесь замечательно воспроизведена атмосфера эпохи, а с другой — автор недвусмысленно намекает, что самый обширный коллаж из фактоидов всегда не более чем фантазия составителя, и поэтому не следует всерьез рассчитывать на его адекватность. На самом деле «Измеряя мир» не столько исторический, сколько «философский» роман — и даже не столько о провале проекта Просвещения (рационально, через точные измерения познать мир), сколько об иронии, связанной с ограниченностью человеческих возможностей, о тщетности знания: потому что на круг метафизика оказывается важнее физики/накопления измерений, и, с другой стороны, обычный здравый смысл может обрушить иррациональный Проект; сложная диалектика романа удачно воплощена в его персонажной структуре (вообще-то, здесь еще куча героев, включая Гете и русского царя).
Все эти «соображения по поводу» не дают представления о том, что это все-таки за роман — какой он интенсивный, остроумный, насыщенный, ломящийся от материала, состоящий из десятков красиво сделанных сцен, написанный короткими набегающими друг на друга фразами, роман со своей музыкой. Как и про всякий текст, имеющий хотя бы косвенное отношение к магическому реализму (а «Измеряя мир» имеет — раз уж рациональный Гумбольдт оказывается сначала в Латинской Америке, а потом России), трудно внятно объяснить, зачем он написан. Странным образом вернее всего оказывается объяснение «для красоты»: чтобы сделать красивую вещь. Если получилась правда красивая — этого вполне достаточно.