L’esprit de l’escalier
Главная героиня, 54-летняя Рене, работает консьержкой в богатом парижском доме. Консьержка как консьержка: спрашивает, вы к кому, поливает цветы и днем смотрит телесериалы. Проблема в том, что она только делает вид, что смотрит сериалы, — а на самом деле тайно штудирует Канта и Гуссерля, а если уж что-то и смотрит — то DVD c авторским японским кино. К жильцам из 400-метровых квартир она испытывает ненависть — только не классовую, а эстетическую: ее раздражает, что эти люди узурпировали представления о красоте и монополизировали доступ к ней — а сами и запятые-то правильно расставить не могут. И ладно бы только орфография — а как они одеваются! Как едят! Как общаются друг с другом! Снобы, лицемеры, пошляки и пустобрехи; вот только высказывать свои «сильные мнения» вслух нельзя — себе дороже. И так двадцать семь лет — в каморке под (социальной) лестницей и интеллектуальном подполье.
В какой-то момент размеренная жизнь, однако ж, прерывается: один из жильцов умирает, наследники продают квартиру — и туда вселяется в высшей степени интеллигентный японский джентльмен, у которого с консьержкой подозрительно совпадают вкусы как минимум на искусство. Мало того — в смердящем от бездуховности доме обнаруживается еще одна родственная душа: 12-летняя девочка Палома. Она также криптоинтеллектуал: очень рано сообразив, что если не скрывать свой ум, то окружающие ее затравят, она изо всех сил сливается с обоями — но для себя пишет дневник, где отражается ее исключительно насыщенная духовная жизнь. Как и Рене, Палома также ненавидит мещанство во всех его проявлениях и очень чувствительна к моментам красоты. Именно Палома подмечает, что консьержка в их доме лишь маскируется под стереотипы представлений о своих коллегах — и подбирает для нее ключевую метафору: «В ней есть элегантность ежика — снаружи сплошные колючки… но внутри… что-то подсказывает мне, что внутри ее отличает та же изысканная простота, какая присуща ежикам, зверькам апатичным — но только с виду, никого к себе не подпускающим и очень-очень славным».
Рано или поздно эти двое — точнее, эти две — должны разговориться. Японец послужит катализатором реакции.
Хорошая — умная, мелодраматичная, трогательная (если дойдете до финала), остроумно сделанная — вещь эта «Элегантность ежика». Вот уже третий год она большой хит во Франции и в прочей Европе — кроме Англии, кажется; англичанам само предположение о том, что и консьержки чувствовать умеют, представляется избыточно сентиментальным и претенциозным: «Будь этот роман мебелью, — цедит критик из «Телеграфа», — из него вышел бы икеевский бестселлер — популярный, однако ж, не такой, который хотелось бы оставить в наследство следующим поколениям». Из романа легко надергать несколько действительно омерзительно доморощенных сентенций («Жить значит подхватывать на лету умирающие мгновения», «Мы, люди западной цивилизации, не умеем достичь желаемого. Созерцания вечности в самом потоке жизни», «Искать частицы «всегда» в «никогда», «Искать красоту в этом мире»), однако было бы жульничеством цитировать такого рода фразы вне контекста. Обе героини одержимы японской культурой — и, несомненно, сами осознают, что их попытки жить «японками» в среде с совсем другими эстетическими представлениями выглядят комичными.
«Элегантность ежика» можно принять и за коллекцию философических «опытов», и за публицистический манифест интеллектуала, и за сатирическое произведение, высмеивающее фактическую кастовость общества (консьержка очень остра на язык: «Не выпустить кошку, не впустить консьержку — первая заповедь дам-социалистов»), однако прежде всего это умная комедия с очень здорово найденной, колоритной, специфически «парижской» героиней: ну да, вторая Амели в своем роде. То есть вас может раздражать очевидное неправдоподобие ситуации (ну хорошо, можно поверить в консьержку, зачитывающуюся «Анной Карениной», но консьержка, рассуждающая о гуссерлевской феноменологии? До какого предела должна простираться политкорректность?); но даже и так, героиня обаятельная — а автору замечательно удаются не только монологи, но и целые сцены. Начиная с самой первой, где Рене, не сдержавшись, отбривает богатого бездельника, начитавшегося предисловий и заявившего ей, что он без ума от Маркса: «Вы бы почитали «Немецкую идеологию». Это антропологическая база, из которой выросли все его россказни о новом мире и на которой зиждется главнейшее его убеждение — следует не гоняться за химерой желаний, а ограничиться потребностями. Только в мире, где будет обуздан гибрис желания, станет возможным новое общественное устройство, без войн, угнетения и тлетворного неравенства».
Несмотря на то что на первой же странице обсуждается Маркс, причем не для красного словца, а «по делу» (дальше Рене и сама, некоторым образом, окунется в диалектику погони за желаниями и ограничения потребностей), «Элегантность ежика» — дамский роман. Дело даже не в степени сентиментальности, а в том, что сюжет-то не спутаешь: история про пожилую консьержку построена по модели «Золушки». Трудно объяснить, каким образом очередная модификация сюжета о любви прислуги и принца может стать крупным событием в словесности такой литературной страны, как Франция, — но, по-видимому, снобизм тамошних читателей гораздо более умеренный, чем в России. Вспомним, если уж на то пошло: за год до «Элегантности» здесь вышел примерно такой же «икеевский бестселлер», тоже дамский и тоже про странную прислугу — «Мочалкин блюз» Акулины Парфеновой. Кто о нем слышал и тем более помнит? Остается надеяться, что, как всегда, «тренд» придет из-за границы, — и уж затем, «под него», будут эксгумированы существующие отечественные аналоги. Не самое элегантное решение, но лучше уж так, чем никак.