Т-образный тупик

Роман «Т», сколько можно понять, вылупился из микрогаллюцинации Петра Пустоты в «Чапаеве и Пустоте»: «Граф Толстой в черном трико, широко взмахивая руками, катил по льду <Стикс> к далекому горизонту, его движения были медленны и торжественны, но двигался он быстро, так что трехглавый пес, мчавшийся за ним с беззвучным лаем, никак не мог его догнать». В новом романе тоже описаны приключения гра­фа Т., имеющего отношение к Льву Толстому, в альтернативной сюрреалистической России: Железная Борода отечественной словесности вступает в битву с амазонскими индейцами, рубится на боевых топорах с Достоевским и катается на сочиняющей стихи лошади.

Есть основания для того, чтобы воспринимать «Т» как приквел «Чапаева»: здесь анекдотическим образом появляется молодой Чапаев (и даже еще более молодая Анка), да и говорящая лошадь графа Т., с одной стороны, гротескная проекция толстовского Холстомера, а с другой, по-видимому, будущая лошадь кавалериста Чапаева.

Приквел, да; и вообще — все тот же специфически пелевинский «особый взлет свободной мысли»; однако хотя каркас обоих романов — философские диалоги, приключения идей в странных ситуациях, «Т» разительно отличается от «Чапаева». Различие между романами легко продемонстрировать. После «Чапаева» возникает эффект «пелевинской Москвы» — Тверской бульвар, Страстной монастырь в снежной мгле, мемориальная доска с Жербуновым и Барболиным. А после «Т» феномена пелевинского Петербурга, где формально герои отбывают несколько эпизодов, нет и в помине: «Петербург» здесь — чистая условность, общее обозначение типа декораций, едва прорисованный антураж для обозначенных контурами оболочек, кувыркающихся в мерцающей пустоте. Такое ощущение, что реальная действительность (спасибо, нам известно, что в рецензии на Пелевина это словосочетание следует брать в кавычки) Пелевину неинтересна; и, разумеется, не потому что он «ленивый» писатель — нет, он и в самом деле уже много раз высказывался о ее природе, и если вам по-прежнему нужны фокусы с извлечением реальности из цилиндра — идите еще в какой-нибудь цирк, клоуны такого рода всегда в изобилии.

Читатель, привыкший к «мясу», к жирным кускам реальности, найдет роман недостаточно калорийным; однако вегетарианские организмы, несомненно, оценят сложную и стройную конструкцию в фундаменте «Т» — конструкцию, над которой любопытно медитировать. Базовая метафора — мир есть роман, пишущаяся книга; соответственно, создание и функцио­нирование мира есть написание и чтение книги, в котором в разной степени задействованы Автор, Читатель и — третий, мистический член пелевинской tроицы — «Ты», дух/душа. ­Одновременно роман «Т» есть сатирическая карикатура на литературу во всех аспектах, от книгоиздательской кухни до метафизики творчества. По существу, это сплошной центон, тотальная пародия на доминирующие сегодня типы литературного дискурса: ретродетективы о «русском викторианстве», православные боевики, зомби-мэш-апы, альтернативные истории, «офисные философские бестселлеры» и проч. Почему роль протагониста досталась именно Толстому? Ну потому что Пелевин всегда экспериментировал на себе, а писатель П. занимает — с поправкой на время — вакансию писателя Т.: индивида с уникальным качеством зрения, основанным на широчайших метафизических возможностях, зеркала-русской-жизни, финальной этической инстанции. От Толстого — Льва Толстого — начинается еще несколько специфически пелевинских смысловых цепочек, по которым бегают электрические импульсы романа: лев — сфинкс — семейство кошачьих — кот Шредингера — кот в мешке — гатос — Гадес — Аид; и эта цепоч­ка, и другие нигде не кончаются и либо закольцовываются, либо уходят в дурную бесконечность.

Похоже, «Т» — роман о романе — самая выморочная вещь Пелевина. Выморочная — но все же не катастрофа: Пелевин был и остался тем велосипедом — помните его старый рассказ про сарай номер XII? — который умудряется не заржаветь в сарае, где хранятся бочки с квашеной капустой. Единственным, если разжевать метафору, хранителем идеи свободы, который не скомпрометировал ее, не опошлил, не попытался торгануть ею. Если нажать на педали, чистый, блестящий, хорошо смазанный велосипед по-прежнему будет генерировать фундаментальные философские вопросы: «кто я?», «откуда я?», «где я?»; штука в том, что он перестал ездить. Разумеется, на то есть свои причины — чего ездить, если слишком хорошо знаешь, что за пределами этого сарая — другой сарай, а там другой и так далее. Про это были все пелевинские книги; но герои прежних романов все-таки надеялись еще и поймать «золотую удачу» — «это когда особый взлет свободной мысли дает возможность увидеть красоту жизни». Разумеется, надежда на то, что за пределами сарая окажется какая-то невиданная красота — ложная; разумеется, придумывать очередное остроумное объяснение происходящего — кризиса, двоевластия, разговоров о близкой войне и проч. — это бессмысленная трата энергии, все и так ясно; разумеется, «движенья нет»; однако Петр Пустота по крайней мере пытался стрелять по этому фальшивому зеркальному шару из авторучки; все-таки хочется, чтобы тот, кто лучше всех умеет управлять этим велосипедом, иногда выезжал на улицу — и рассказывал о «красоте жизни», какой ни есть, — а не просто моделировал в уме дурные бесконечности. Все-таки именно в вылазках, а не только в жонглировании парадоксами, было что-то в высшей степени пелевинское. Хорошо бы он все-таки поехал.