Уловка-XXII
XXII век, Россия, Москва. Савелий Герц — журналист, работающий в главном московском еженедельнике «Самый-Самый». Журнал пишет о соотечественниках, которые продолжают работать во времена, когда главной заботой населения стало не производство, а потребление. Деньги теперь есть у всех: Сибирь сдана в аренду китайцам, и русские вот уже несколько десятков лет живут за счет ренты, тонизируя себя официально принятым лозунгом «Ты никому ничего не должен». Россия в прежних границах существует только формально, потому что все оставшееся население — 40 миллионов — проживает в Москве, гигантском мегаполисе. Это утопающее в изобилии и потому неизбежно декадентское — пронизанное апокалиптическими настроениями — общество; но самое странное, что в какой-то момент здесь выросли — внимание — гигантские стебли. Настолько гигантские, что москвичи оказались как бы внутри джунглей. Чтобы компенсировать дефицит солнечного света, им пришлось застроить город небоскребами. «Социальный лифт» больше не метафора: номер этажа стал главным удостоверением статуса — на нижних этажах, в мире искусственного освещения, обитают подонки общества, в пентхаусах — олигархи и богатые китайцы. Стебли растут только в Москве — чем еще больше озадачивают наблюдателей: что это — знак исключительности? воплощение специфически отечественного абсурда? русской нелюбви к порядку? одержимости русских вертикалями власти? или гнева божьего? Возможно, они появились именно в Москве как раз в связи с изобилием — как естественная социальная центрифуга, градуирующая благополучие даже там, где у всех есть одинаково-большая доля. Стебли — хорошая тема для разговоров; «расшифровывать» их можно до бесконечности, но охотников за смыслом среди москвичей будущего так же немного, как и сто лет назад. Между прочим, мякоть травы является наркотиком — одновременно релаксантом и энергетиком; опять же очень кстати — что еще нужно нации, уставшей от исполнения исторических миссий и испытывающей желание изолироваться и просто «пожить для себя». «Жрут траву» — то есть употребляют — почти все: но тайно от государства, под угрозой наказания. Еще почти все здесь добровольно наблюдают друг за другом — участвуя в телепроекте «Соседи» (нечто среднее между «Домом-2» и блогами). Внутрь этого исковерканного «возмутительным богатством» общества автором инсталлированы несколько персонажей, за судьбой которых мы и наблюдаем; очевидно, что стабильность, выстроенная на довольно непрочных основаниях, не может продолжаться вечно; ну вот она и не продолжается.
Рубановский роман об обществе гигантских растений легко встраивается в ряд классических — замятинско-оруэлловских — антиутопий; так легко, что нет сомнений, что перед нами все-таки скорее антиутопия-пародия. Пародия на популярность «социальных романов» (еще один, совсем уж абсурдный, вариант общества, одержимого экономическим ростом и мифической стабильностью). Пародия на романы-катастрофы. Автопародия (первый роман Рубанова называется «Сажайте, и вырастет»). Пародия на «Вишневый сад»: пьеса из жизни русских интеллигентов, опять оказавшихся в новых экономических условиях, — и опять рядом с ними растет нечто важное и глубоко символическое; здесь есть даже свой Лопахин — предприниматель Глыбов. Вообще, несмотря на нелепый антураж, тема-то — типично чеховская/рубановская: трудоголик в обществе ленивых людей, судьба интеллигента в дико неинтеллигентном обществе. Какими бы плохими ни были условия, сколько бы ни терял он жизненной силы от адаптации к «плохому» обществу, раз он не «васисуалий», а интеллигент в смысле «мы намерены вытащить всех. Любой ценой», то сумеет сломать жизнь об колено. В этом смысле «Хлорофилия» ничем не отличается от других рубановских романов; базовая потребность, которую они удовлетворяют, — образ героя, ролевой модели для читателя.
«Хлорофилия» — сильный и эффектный жест: ультрареалист разворачивается через две сплошные, «лезет в фантастику», действует вопреки инерционным читательским ожиданиям. Вы думали, у меня нет воображения, я умею только эксплуатировать свой опыт, свою богатую событиями биографию и не гожусь ни на что, кроме беллетризованных исповедей? Так вот вам. Вообще, славный роман — лихой, умный, остроумный, веселый; и очень «рубановский»: то есть а) с его специфической интонацией, б) с его языковой точностью — то есть жестким контролем за степенью «концентрированности» текста; в) с сюрпризом, с финтом. У «Хлорофилии», наверное, неплохие шансы стать бестселлером; однако, странным образом, она не вызывает желания заорать «Качать Рубанова!». Перемудрил. Грубо сведены — и как-то совсем уж не зарифмованы история офисной карьеры и сюжет о постапокалиптических партизанских войнах. Путаются — то есть, по сути, недопрописаны — персонажи второго плана, друзья главного героя. Внутренние линии растут в романе так же бессистемно, как гигантские стебли в Москве: семейные секреты, офисные интриги, тайная полиция, сектанты, исчезновения людей, страх за будущего ребенка, дикари-троглодиты — и формально, да, все эти линии более-менее сошлись в одной точке, но все это уже демьянова уха, за порогом восприятия; от каких-то перипетий лучше было бы отказаться.
Стратегическое мышление; отменное воображение; все вроде бы хорошо — но порядка нет; забавно, что рубановский роман испытывает те же проблемы, что и описанный в нем город.