"Исповедь грузина, употреблявшего опиум" оказалась настолько актуальной моменту по нескольким причинам.
Для начала - совпал дух времени. Социальный маятник снова замер: волна реставрации ушла в песок и скособоченный, профессионально гальванизированный голем СССР-Россия со старым гимном на новый лад из ушей и лицом пластиковой коровы Куснировича, моргающей накладными глазами на Мавзолей с Иличём застыл в недоумении на середине шага. И вот уже что то трещит и лопается внутри, свеже-отвалившиеся куски явственно брякают и шмякаются на метафизический линолеум коммуналок, кафель евро-ремонта и голый пыльный бетон недостроя, а со двора уже потянуло кислятиной безалкогольной кампании.
Потом опиум - лучшее средство от любой болезни и потрясения, а лихорадит серьезно. Но будьте осторожны с лекарством: от этого романа может случиться настоящая ломка и как бы ни казалось его много вначале он очень быстро кончается.
Происхождение - Томас де Куинси или Берроуз совершенно чужды нам по социальному бэкграунду, а этот психонавт кавказской национальности во всеоружии вступает именно в наше, родное, совковое коллективное бессознательное, насыщенное угрозами, блатными, баблом, наркотой, ворами, ментами, оружием, беспределом и прочими маяками жизни, накрепко инсталлированными 90-ми в души.
Поразительна сверхъестественная точность и вкрадчивость с которой cкладная сказка-зеркало отражается во внешнем гиперреалистическом слое: когда бес воплощается в героев, никто ничего не замечает, лишь лица на долю секунды искажает жуткая гримаса.Эту взаимосвязь продолжаешь чувствовать и расплетать даже во сне. Узловой точкой, тромбом в коронарных сосудах повествования застревает встреча на поле перезревшей конопли, когда засыпаемый священной пыльцой Джа бес кабаном рванулся навстречу Героям - аргонафтам мацанки.
Расстроила и\или осталась непонятой концовка. Показалось, что автор настолько устал за 20 лет своих экспериментов, что, не видя выхода, руками очередного своего alter ego - автора Сказки, размолотил тонко настроенную "машину иллюзий" романа первым попавшимся под руку молотком. Не поднимая брезента. Из чувства совершенно неубедительной мести за не менее неубедительный проступок. Перед самим собой. Машинка могла бы вращаться и дальше, вспышками выхватывая из мрака адской ночи дымящиеся головни веры, справедливости, дружбы, любви... Но постмодерн позволяет оставить машинку себе, отобрать молоток, отобрать Узи, действовать по обстановке. И тогда больше не пондобятся ни колеса ни чеки ни красные колпачки - крути себе ручки, прикладывай электроды, ничего не бойся и когда нибудь окрепший в тебе бес просто станет новорожденным ребенком. Снаружи.