Исторический роман — но скорее городок-в-табакерке, чем монументальное полотно

Прочитав десятый роман Рушди, английский литературный критик Дж.Сазерленд пообещал, что если автору не дадут за него в 2008 году Букера, он, Сазерленд, съест свой экземпляр книги; уже по этому эксцентричному заявлению было ясно, что с романом что-то не так: слишком много душевных сил, по-видимому, он отбирает.

XVI век, эпоха великих географических открытий. Итальянец-авантюрист оказывается в Индии, где, втершись в доверие к Великому Моголу Акбару, выдумывает мно­жество небылиц — среди прочего о сво­ем происхождении: якобы он дядя императора. И якобы его мать, принцесса из рода Тамерлана и фам-фаталь самых блестящих мужчин своего времени, после череды удивительных встреч и приклю­чений попадает во Флоренцию, где становится центральной фигуранткой большой политической игры, в которой среди прочего замешаны Никколо Макиавелли, Америго Веспуччи и братья Медичи. Откровенно вымышленная история о матери самозванца все разрастается — пока наконец не заполняет собой весь роман, довольно озадачивающий, ­надо сказать. То есть романы Рушди ­никогда не были легким хлебом, к этому не привыкать, но на этот раз он, что ли, не слепляется в единую массу. Ощущение — как после сна: отдельные эпизоды, линии, имена запоминают­ся, но как увязать все это в одну историю — непонятно. Слишком много сомнительных рассказчиков, двойников, зеркал, призраков, в существовании которых не уверены не то что читатели — но даже и сами персонажи романа.

Разумеется, проще всего снабдить «Чародейку» ярлыком «магический ­реализм» — что по нынешним временам означает: морально устаревшая, повторяющая классические образцы («Сто лет одиночества», «Химера», «Дети полуночи») и основанная на маловразумительной комбинации фольклора и натурализма проза, автору которой нечего сказать, и, чтобы скрыть это, он склонен ­при­бегать к ложной многозначительности. И если бы роман был подписан чьей-либо еще фамилией — именно так все и было бы; ага, еще один неисправимый павич, пытающийся заработать на своем таланте морочить читателю голову. Но по «Детям полуночи», да и по всему остальному, мы знаем, что Рушди умнее своих классификаторов, что ему есть что сказать — и он вряд ли стал бы выпускать книжку только для того, чтобы продемонстрировать умение копировать свой собственный почерк.

На самом деле «Чародейка» не просто вольная реконструкция эпохи первых контактов Запада и Востока, а роман-­метафора, метафора истории. В фундаменте романа — довольно здравая мысль: то, что общепризнанно считается достоверной историей, на самом деле есть компромисс, достигнутый авторитетными авторами и основанный на натяжках в хронологии, а также смеси подлинных событий и фантомных отражений. Это роман о том, что, если как следует присмотреться, учебник истории начинает распадаться; он основан на свидетельствах шахерезад и слишком плохо склеен. Это учебник, кишащий царевнами-призраками, о которых много говорят, но которых, как бы это поточнее выразиться, никогда не было; и они оказываются более реальными, чем ­истори­ческие фигуры, которые в самом деле ­существовали. Разумеется, Рушди не историк — и такая мутная история, история-мифология, не вызывает у него аллергии; скорее наоборот — ведь любой писатель знает, что вымысел в высшем смысле правдивее «фактов».

В конце концов — дает понять Рушди — Запад и Восток, культуры-двойники, как бы придумали друг друга; никакого окончательного решения проблемы «кто кого открыл» не существует; у них общая — фантомная на самом деле — история; хорошая, плохая — неважно, важно, что взаимообогащающая. Достаточная ли это мотивировка для читателя знакомиться с этой коллекцией заведомо недостовер­ных сведений — вопрос; однако факт тот, что запросто слопать ее точно не удастся.