Физика невозможного
Олег Зайончковский («Сергеев и городок», «Петрович», «Прогулки в парке») всегда был очевидно хорошим писателем и головной болью рецензента: обычно, чтобы объяснить, что некий передвигающийся по крайней правой полосе литпроцесса сочинитель Икс — хороший, вовсе не обязательно предъявлять его произведение целиком; достаточно экстрагировать некие абстрактные достоинства его текстов — и даже тому, кто не читал, приблизительно понятно, в чем секрет; не то с Зайончковским. У Зайончковского нет ни Нового Материала, ни Табуированных Тем, ни Умопомрачительного Сюжета, ни Жанрового Прорыва, ни Социального Пафоса, ни Эффектного Саморазоблачения, ни Трюков с Ложным Рассказчиком. А что есть? Ничего Особенного. Если передать содержание его нового романа — тоже хорошего — в одном предложении, то оно могло бы быть таким: «Курит себе человек на балконе, разглядывает московские окраины, припоминает, чего с ним и его знакомыми приключилось в последнее время, — ну и пишет об этом книжку». Мозаика из бытовых анекдотов о ничем не примечательных москвичах — которые знакомятся, ссорятся, флиртуют… иногда эти истории рифмуются с основной линией (от рассказчика ушла к другому жена, и он переживает это; но переживает как бы в скобках; уж никак не трагедия о ревности в духе раннего Маяковского), иногда нет. Слово за слово, персонаж за персонажа, а вот еще, помню, а вот соседи ругаются не пойми из-за чего, а другие вот познакомились через «Одноклассников», а эта вот приехала в Москву, денег море, а мужа не нашла, обо всех с мягкой иронией и спокойным цинизмом — ну и каким-то образом, несмотря на то что никакое движение в романе, состоящем из толпы второстепенных, одноразовых персонажей, — невозможно, роман этот каким-то образом двигается; с рассказчиком кое-что происходит — но он так умело имитирует равнодушие к тому главному, что его занимает, что происходит это кое-что вроде бы за кадром; вплоть до финальной сцены, где все проясняется и называется своими именами. Хороший финал и хорошо написанный. Если и есть что-то «особенное» — так разве что «я»-рассказчик. Покладистый, самоироничный, незлобивый, избегающий сомнительных обобщений и предпочитающий опираться на персональный опыт — ну или хотя бы на самолично услышанное. Вроде бы — асоциальный, сфокусированный на простых переживаниях тип, никак не тянущий на вариацию героя-нашего-времени, однако улавливающий про время (эпоху тихой реставрации старых ценностей) что-то такое, что не удается самому старательному бытописателю.
И, в общем-то, ясно, что хотел сказать автор: никакой специальной «философии» — просто жизнь-продолжается, и есть много причин, почему не следует впадать в уныние. Конформистское «личное» счастье — семья, секс, здоровье, работа, отношения — не более того; плюс что-то эдакое в интонации — возможно, то, что немецкие романтики называли Sehnsucht, «томление духа». Непонятно только, как подцепить суть его рассказчицкой манеры; на самом деле это рукотворная, искусственная, хорошо отфилированная, драгоценная легкость: весь Мураками со всеми его тиражами на этом стоит, например.
Зайончковский — из тех обладающих природным обаянием рассказчиков, которые настолько в ладах с самим собой и настолько самодостаточны, что им не нужен ни сюжетный двигатель, ни жанровые подпорки, ни лишний драматизм — уж как-нибудь и без этого хватит таланта чего-нибудь выстроить, неважно что — и так, пожалуй, неплохо получится. Зачем нужен конфликт, если можно хорошо рассказать о том, что никто не ходит в парк через основные ворота, когда есть пролом в стене, про запах от полей аэрации, про дачного соседа — про уход от конфликта, про мирное сосуществование, про относительно комфортабельный компромисс с действительностью? Правда ли, что текст обязательно должен описывать именно конфликт, а не лад?
Словом, не то чтобы литературное землетрясение, но славная, умиротворяющая, круглая, как колобок, вещь: если, конечно, вы не настаиваете на том, что литература должна либо обнажать общественные противоречия — либо просто отвлекать от действительности. Судя по Зайончковскому, счастье как раз в том, что можно хорошо писать, наплевав на «либо-либо».