Шубу ем

По Украине бродит призрак — не то погибшего в забое шахтера-наркомана, не то опера из отдела по борьбе с наркотиками, ставшего экспертом по подсчету издержек на проведение спасательных работ (это человек, который калькулирует для администра­ции шахты и страховой компании, что дешевле — откопать заживо заваленных горнорабочих или выплачивать вдовам пенсию). Может, и не призрак, а просто душа, точнее, «одна душа, которой досталось два тела» — в общем, что-то ­такое; в романе два рассказчика, которые на самом деле один: мертвый.

Его — их — зовут Марк Шейдер: сочиненное, странное, как шипение, доносящееся из мрака, имя; от «маркшейдер» — «тот, кто отвечает за проведение подземных коммуникаций, шахт»; подземный, адский то есть человек. Ад — это когда, ­вообще-то, XXI век и покрытие в твоем городе обеспечивают три оператора мобильной связи, но ты добываешь уголь так, как это делали в XIX веке. Ад не только под землей; общество деморализовано, заточено под самоуничтожение и переживает кризис самоидентификации. В «Маркшейдере» этот кризис реализуется как буквальное раздвоение героя: он одновременно представитель власти и бунтарь-подрывник. Это общество, не имеющее будущего, или, точнее, общество, чье будущее слишком очевидно; не надо быть Джаредом Даймондом, чтобы предсказать скорый коллапс. «Маркшейдер» — поэма коллапса. Поскольку государство не знает, что с делать с шахтерами, проще убивать их потихоньку; вот как раз истребление — и попытка восстания против него — и описаны в романе.

Шукшин, помнится, выразился однажды в том смысле, что «писать надо так, чтобы слова рвались, как патроны в костре»; именно так пишет Д.Савочкин — тридцатилетний житель Днепропетровска. Несколько лет назад он перевел «Бойцовский клуб» Паланика (хотя, конечно, известна кормильцевская версия) — и перевод явно сказывается на переводчике. В аннота­ции на обложке упомянут «Бойцовский клуб», и «Маркшейдер» действительно очень «паланиковский» роман. Как и «оригинал», это макабрический, пропитанный ядовитым черным юмором трагифарс о двойниках. Тоже социальная сатира, тот же тип ­героев (террористы-маргиналы, взрывающие «нормальное» общество), тот же ультра-«реализм», то есть роман о вымышленных персонажах, ломящийся от «реальных», нон-фикшенных историй и сведений: бесконечно подробные рецепты домашнего изготовления наркотиков, алгоритмы сжигания живых проституток, зараженных сифилисом, технология рытья братских могил заранее — чтобы зимой не долбить мерзлую донбасскую землю. Особенно узнаваемо-паланиковским выглядит ритмический рисунок текста — основанный на повторах коротких фраз-заклинаний. Роман почти весь написан фразами, которые могут быть квалифицированы как афоризмы. «Воистину. Людям, которые любят колбасу и уважают закон, не стоит видеть, как делается и то и другое. Я бы добавил: людям, которые ходят в церковь, не стоит видеть, как делается опиум для народа».

В смысле литературной техники «Маркшейдер», безусловно, копия Паланика — а Савочкин, теоретически, эпигон, — но всем бы быть такими эпигонами. Такого яркого и страшного матери­ала не было в последние годы ни у одного современного писателя (ну уж после «Матисса» Иличевского — точно): страх «грозов» (шахтеров) перед забоем, забастовки и марши, теракты на Украи­не, крышевание ментами наркотрафика; это тебе не про бунт в офисе ерунду городить, и это редкий случай, который можно назвать очень успешным опытом «вестернизации» — то есть наложения западных литературных техник на оригинальный материал.

Поэма, настоящая поэма в прозе, не то плач, не то мистерия-буфф: мир описан уже-взорвавшийся, расколотый, состоящий из мелких кусочков реальности, при этом ощущение единства и тесноты ритмического и смыслового ряда — несомненное, здесь и сейчас, ровно на столько, сколько длится звучание текста. Клю­чевая метафора поэмы — наркотики: во-первых, единственный способ существования в этих условиях, во-вторых, фундамент государства. Государство и наркотики взаимосвязаны и взаимозависимы, государство контролирует оборот наркотиков, потому что это единственно работающий рычаг управления населением, которому не могут предложить экономических мотиваций; людьми, которые оказались в мире, который невозможно переносить без наркотиков. Именно из такого расклада возникают сюрреалистические эпизоды — достоевщина, гоголевщина, гофмановщина — раздвоения; и даже наркотик шахтерский называется «нацвай» (на цвай, на двоих). В финале один из двоих героев превратится в «Шубина» — призрака шахты (в XIX веке, чтобы определить, есть ли в шахте метан, одного из шахтеров заматывали в несколько шуб и посылали вперед со свечкой — чтобы взорвался один, а не все). Странный, сочиненный, сюрреалистический образ — однако единственно естественный в этих аномальных условиях. Очень, очень странные вещи описаны в этом романе — но сам роман ни на секунду не кажется «выдуманным».

Ничего определенного о том, какое литературное будущее ждет Д.Савочкина из Днепропетровска, сказать сейчас нельзя; только самые общие вещи. Хорошо, когда писатель притаскивает в литературу целую фуру непонятно как добытого, подозрительного, в нарушенной упаковке — но изумительно свежего материала. Хорошо, когда он не стесняется учиться незнакомым литературным техникам — и даже воровать их; главное, что сумел справиться с этим своим материалом, от которого ­он и сам, конечно, ошалевший: ведь ни у кого раньше такого не было. Плохо — читателю, который, понятное дело, ненавидит новых авторов, свежий материал и все литературные техники, вместе взятые; но который, можно не сомневаться, уж как-­нибудь пересилит естественные инстинкты, не он ­первый, ­не он последний, — и вот тут глаза у него на лоб полезут гарантированно. Прочел роман — мир треснул и раскололся, он теперь — другой; а для чего еще, спрашивается, нужна литература.