Помните, где-то с год назад невиданной популярностью пользовался у нас классик нигерийской литературы из племени йоруба Амос Тотуола? "Путешествие в Город Мертвых", "Моя жизнь в Лесу Духов", "собранный Джентльмен разбирается на части", "и тут я достал свои джу-джу"... Сочинения африканского чудодея вызвали целую бурю восторженных откликов. Вот кабы русского писателя Егора Радова, о котором пойдет речь, издать где-нибудь подальше отсюда, а на задней обложке указать, что автор-де происходит от уссурийских шаманов, а про Пушкина и Достоевского слыхом не слыхивал, - Егор Радов вполне мог бы стать кем-то вроде Амоса Тотуолы. Егор, доставай свои джу-джу! Весь его первобытный delirium tremens мог бы сойти за "магический дискурс", что-то дикое, с начиночкой; при имени Радова западный интеллектуал понимающе поднимал бы бровь и с удовлетворением кивал: йа-а, Радов ист зер шмакхафт. Увы. Сколько я знаю, Запад насчет Радова пребывает в неведении. Что до России, то - как сказано в фильме "Мимино" про одну старую корову - здесь ее никто не купит. Здесь ее все знают. Читали мы его "Змеесоса", читали "Якутию"; попробуйте позвонить позже. Два новых романа Радова все о том же. Первый - про то, как "некто по имени Егор Радов", лежа в дурке, бытийствует между мирами, а ему вкалывают в вену трех Ивановых, которые и путешествуют по его системе кровообращения. Параноидальный постобэриутский кошмар, плохо структурированный. Второй текст - про трип существа по имени Ихтеолус: метафизическим колобком радовский расчеловеченный лирический герой скачет из одной реальности в другую; да что толку? Никто за ним особо не гонится. Основной вопрос одышливо изложенной радовской философии - что есть я? Кто я? Сочинители с более простой душевной организацией выбирают для решения такого рода вопросов жанр исповеди; Радов отчего-то забывает о нем или боится его; вместо исповеди выходит какой-то химический анализ души, разыгранный в сценах. Автору катастрофически не даются диалоги - выходит ужас как плоско; зачем-то он пытается играть со структурой - не выучившись прежде ее выстраивать и вообще работать с большими массивами текста. Более всего на свете Радову нужен даже не редактор, но соавтор, властный, циничный и остроумный; человек, озабоченный не вопросами философии, а, прости господи, композицией и сюжетом. И тем не менее Е.Р. талантливый литератор, в том смысле, что он может написать очень хороший период, стихотворение в прозе; в его романах полно каких-то необычайно лиричных, почти мандельштамовских абзацев, на которые глазу смотреть чрезвычайно приятно - как на какую-нибудь скалярию, неподвижно торчащую в аквариуме и переливающуюся себе эдаким апокалиптическим календариком. Другое дело, что ежели посильнее постучать по стеклу, чудо-рыбка перевернется кверху брюхом; она здесь больше не живет. Радов - и есть дохлая скалярия.