Отверженные

«Волшебный мел», первый роман о похождениях Вани Житного, выглядел настолько шокирующим, что проще было классифицировать его как сбой, случайность, которая только собственной уникальностью и объясняется. Очень странная книжка: вроде бы сказка — мальчик оказался ведьминым внуком и подружился с домовым и говорящим петухом, — но явно с сатирическим подтекстом, который вряд ли смогут считать дети, например, сцена демократических выборов на дне реки, где пришлые утопленники навязывают свои порядки местным сомам и ершам. И ладно бы только сатирическим — что это за сказка, в которой маленький мальчик оказывается в осажденном Белом доме? Разве сказки, пусть даже и литературные, салтыков-щедринского типа, привязывают к хронологии, особенно к современной? Как это так — написать сказку про 1993 год в России? Вот у Ролинг тоже мальчик, но она никогда не позволяла себе ничего подобного.

Однако мало ли какие курьезы бывают на свете; когда в единственном экземпляре — не считается. Тем сильнее эффект, когда появляется вторая — такая же грандиозная, такая же бездонная, такая же озадачивающая, необязательно именно в этой последовательности, — книга. Ага, никакая не случайность.

В конце 1993-го и в 1994 году с Ваней не происходит ничего примечательного: чиновники оставили дом в покое, козел Мекеша все так же курит свой беломор, бабушка Василиса Гордеев­на собирает в лесу травы, полезные для колдовства. Так продолжается до весны 1995-го, когда к Ване приходит 13-летняя Степанида Дымова, которая утверждает, что она специально подготовленная «десантница», которая послана за Ваней, чтобы они вместе выручили русского капитана Туртыгина, оказавшегося в чеченском плену. «А что ж те, кому надо, не выручают?» — снова удивился мальчик. «Потому что взрослым ту­да ходу нет, враз башку оттяпают…» — «И… и чего?» — «А того… — девочка подозрительно глянула на кусты репейника и голос приглушила. — Намечается секретная операция. Набирают ребятишек, чтобы полоненных русских выручать… Армия ребят. Понял ­теперь?» Собрав компанию помощников (малолетнего лешака Березая, говорящую траву Кровохлебку и куклу-пифию Лелю), «ребятишки» отправляются в путешествие на юг — чтобы через некоторое время самим оказаться заложниками в буденновской, захваченной чеченцами, больнице. В тот момент, когда смерть подступает совсем близко, ­дети черт его знает как оказываются в «другом лесу» — сказочной реальности, где нет чеченцев, зато есть трех-, семи- и двенадцатиголовые змеи, гигантские птицеженщины и другие странные гибридные существа. Представьте себе, что Босх проиллюстрировал русские сказки — с горынычами, сивками-бурками и мертвыми царевнами, — ну и добавил кое-что от себя, общее ощущение: вот примерно так здесь все выглядит — пугающе и комично одновременно.

«Ведогони» легче всего описать как роман о том, как Ваня Житный попадает на чеченскую войну, но на самом деле уже в Буденновске настоящая война оборачивается какой-то подземной, донной; основная часть романного айсберга — подводная, приключения Вани и Степаниды в параллельном мире. Антураж в основном заимствован из русских сказок, чуются, да, «русские косточки»; но быстро начинаешь осознавать, что этот мир вовсе не такой уж русский, он еще более архаичный — тут-то Лукоморье, а рядом уже Лабиринт. Очевидно, что ­гене­алогия персонажей и образов не только русская, сказочная, но и греческая, мифологическая. Даная, Персей, Андромеда, Медуза-горгона — такие же «прототипы» для здешних персонажей, как и братец Иванушка, сестрица Аленушка и так далее. Странный эксперимент: Кунгурцева «поженила» русский фольклор и античную мифологию. Удивительнее всего то, как естественно переплетаются мотивы, как точно совпада­ют функции; очевидно, что наложение явно не случайное, что существует некое общее мифологическое пространство, что и там и там речь идет об одном и том же, восходит к ­од­ному источнику.

Какова бы ни была генеалогия того, что в романе выгля­дит как «фольклорное», фольклор этот выглядит не так, как в «оригинале». Имеющиеся в распоряжении любого носите­ля языка стандартные, застывшие, готовые к употреблению фольк­лорные образы и формулировки — какая-нибудь мертвая царевна в гробу хрустальном — здесь как бы оживают, «разморажива­ются», выводятся из анабиоза, в котором они просуществовали бог весть сколько времени. Они обзаводятся несвойственными им характеристиками — запахом, звуком. У знакомых витринных образов возникает тело, изнанка, неизвестная функция. В хрустальном гробу мертвая девушка киснет в блевотине и гное; печка с пирожками оказывается не защитни­цей, а заготовленной ловушкой; если кого-то порубили на мелкие кусочки, то да, его можно потом срастить мертвой водой и оживить живой — но сама сцена собирания этого «пазла» из ошметков мяса выглядит совсем не так безобидно, как в детских сказках.

Вся кунгурцевская проза строится на гротескном ­сбли­жении — далеких идей, образов, персонажей, мертвой воды и кока-колы; странная комбинация архаичной и современной лексики, русского фольклора — и греческих мифов, первобытной — и естественно-научной картины мира, целомудрия — и сексуальности, серьезности — и иронии, детскости героев — и взрослости их поступков.

Чем дальше от первой страницы, тем темнее смысл проис­ходящего, тем меньше связей с реальностью. Иван и Степанида словно запутываются внутри мифа, и узнаваемость отдельных элементов уже не помогает его дешифровке; фигуры как будто теряют антропоморфность, становятся запредельно ужасными; ближе к концу пребывания в «другом лесу» Ивана и Степаниду окружают какие-то лавкрафтовские существа. «Сказка» превра­щается в бесконечный коридор, по которому героев гонит какой-то потусторонний ветер, куда-то туда, куда человеку совсем не надо бы заглядывать.

Второй роман отличается от первого; он в меньшей ­сте­пени сатирический и более мрачный. «Похождения Вани Житного» вообще представляют собой каталог удивительно­го; но даже на фоне всех здешних чудес выделяется финал — появление Нави и Адинапетс, двойников-ведогоней; сюжет­ная рифма к двойникам — двойная жизнь кое-кого из родственников, неприятная семейная тайна в основе всего (как, собственно, и бывает всегда в мифологии). Дикий, страшный, немыслимый ни в какой сказке финал переформатирует уже прочитанное заново, переписывает в голове файл «Похождение» заново, задним числом. Теперь ясно, что это история про попадание на тот свет; про отключение структур сознания, отделяющих реальные события от посмертных галлюцинаций; про смерть, физическое уничтожение, прекращение существования. Про искусственно растянутый момент между «сейчас» и «никогда», про точку, в которой исчезает время. Про отношения «яви» с «навью», про неотвратимость судьбы. Про то, что отторгнутая от тела душа может чувствовать нечто такое, что недоступно рациональному познанию. Про «переходный возраст», да, только не из детства во взрослую жизнь, а от бытия к небытию.

Про то, что есть в жизни такие вещи, от которых никаким волшебным мелом не отгородишься.