Лауреат прошлогоднего «Нацбеста» Илья-«Путь Мури»-Бояшов не производил впечатление крупной литературной фигуры — скорее везучий дилетант, отчетливо локального — петербургского — колорита, может быть, даже эпигон Крусанова.
Может быть — но никак не после «Танкиста», его нового романа, который переводит все ранее им написанное в статус ученического «первого тома».
Эта сжатая, вмертвую сплющенная до идеальной формы, до поэмы в прозе вещь похожа на шар, который катится за тобой по узкому коридору, — шар, занимающий собой столько пространства, что ты не станешь пробовать увернуться от него, а как миленький побежишь до самого конца.
После сражения на Курской дуге, под Прохоровкой, в подбитом советском танке обнаружено обуглившееся тело солдата, пролежавшее там неделю. Неожиданно «головешка» открывает глаза и оживает, а впоследствии, снова отправленная после курса реабилитации на фронт, оказывается гениальным танкистом. У живого трупа по прозвищу Ванька-Смерть отсутствуют губы, нос, веки, да и с головой не все в порядке; он разговаривает с тридцатьчетверками и молится танковому богу, чтобы тот дал ему возможность отомстить «Белому тигру», неуязвимому немецкому танку-призраку, по-видимому, подбившему его. Дальше начинается охота, точнее, «трансцендентная погоня» — за «Белым тигром».
Это сказка: Ванька-Смерть — архетипический русский; воплощенное безумие, страдание, кротость и жестокость. «Белый тигр» — аристократический, белый, методичный, беспощадный, сумрачный — воплощение духа германского. Это быль. Автор наблюдает только за своим невероятным героем и его экипажем — но этого ракурса достаточно, чтобы составить представление о том, чем была та война, показанная предельно натуралистично, с изнанки, с грабежами и изнасилованиями. Книжка-про-войну, да, но не привычная советская «военная проза». Бояшов транслирует хруст раздавленных траками костей не для того, чтобы психологически достоверно раскрыть характеры перед лицом смерти и не чтоб «окопную правду» продемонстрировать. Хруст нужен Бояшову, чтобы преодолеть реализм — и пробиться к метафизике, к мистике войны.
«Танкист» производит впечатление предельно нагруженной и ошеломляющей вещи еще и потому, что в его фундаменте — другая, не-та-что-надо литературная матрица.
Во-первых, перед нами версия не «Войны и мира», а «Моби Дика». «Белый тигр» — это мелвилловский левиафан: неуязвимое неантропоморфное, но обладающее интеллектом чудовище, воплощение Зла, Божьего гнева, — за которым охотится обезумевший русский капитан Ахав. Вторая проекция — более странная: Гоголь, «Шинель», еще один обиженный умерший маленький человек, фантастическим образом превратившийся в грозного призрака-мстителя. Сделав из военной повести арабеску — где маршал Рыбалко оказывается персонажем готической повести, повелевает призраком, — Бояшов, по сути, сломал жанр об колено.
Эти нестандартные параллели, потусторонняя подоплека происходящего, и убеждают, что война — не столкновение двух экономических систем, а проявление природы вещей; она идет сама по себе, и когда живым не хватает сил, в бой идут мертвые. Война не может прекратиться сама по себе: чтобы Зло, просочившееся в мир, отступило, должно родиться другое Зло. Во всем этом есть некая гоголевская, чрезмерная, почти комическая театральность; ценнейший и вряд ли выделяемый в изолированном виде ингредиент бояшовской прозы.
«Танкист» здорово, очень здорово написан. Десятки тысяч танцующих в едином ритме слов излучают зловещее обаяние; текст звучит в голове — в каждую строку как будто вшит аудиофайл с голосом артиста Ланового, патетически декламирующим историю о войне призраков. «Танк казался потусторонним. Белый силуэт впечатлял. Словно воплощенное зло, попирал он сваленные деревья, и бледная папиросная луна угасала над ним, и стелился под его громадными лапами вереск. Наконец туман, по неведомому приказу вновь поднявшись из самой болотной тьмы, его поглотил».
У нас — если отбросить околичности — появился еще один большой писатель.