Какой-то король критической мысли назвал бешено одаренную писательницу М.Палей «Принцессой», но, судя по «Клеменсу», да и по прилагающемуся к роману интервью, она скорее валькирия, чей литературный темперамент может быть охарактеризован как располагающийся где-то в диапазоне между «Дуня Смирнова» и «Конь С Яйцами».
«Принцесса Стиля» — на самом деле так это звучало; дело в том, что у Палей не менее пронзительное чувство языка, чем у Славниковой и Шишкина, поэтому неудивительно, что ее «Klemens» прогрыз себе лаз в прошлогодний шорт-лист премии «Большая книга» и чуть-чуть не слопал там «2017» и «Венерин волос». Неудивительно, однако ж, и то, что даже при латентном мазохизме «интеллигентных» издательств мало кто поторопился осенить этот несомненный шедевр своим логотипом: по сути, перед нами гигантское — трехэтажное? да какое там, гораздо, гораздо выше — проклятие в адрес пространства к востоку от нынешнего Бреста, где на протяжении нескольких веков скапливались генетические отбросы цивилизованных наций: «Содом и Гоморра… Смрад скотоложества… Свальный грех блаженного коллективизма». Холоп да холоп: эта роль ругательная, прошу ее ко мне не применять — так-то оно так, однако ж в арсенале настоящего национально ориентированного философа всегда найдется максима вроде «нас е…ут, а мы крепчаем»; она и нашлась — у издательства «Время».
Рассказчик, питерский интеллигент Майк, изнывающий от обрыдшей семейной жизни и ненавидящий повсеместно процветающее в его стране скотство, неожиданным для себя образом влюбляется в немца-аутиста Клеменса. «Ноги его в этом тесном пространстве казались особенно негабаритными — я читал, что кузнечик подпрыгивает на такую баснословную по отношению к своему росту высоту, что — при тех же обстоятельствах — человеческое существо допрыгнуло бы до маковки Исаакиевского собора. Тевтонец выглядел именно тем самым человеческим существом». Экстраординарная страсть — гомосексуальная, еврея к немцу, смерда к небожителю — имеет столько же перспектив, сколько «рабско-свинская» страна войти в союз свободных держав, о чем мы узнаем в самом начале: Майк исчез, оставив после себя только причудливые отверстия в зеркале и рукопись, где излагается вся его история. История в основном состоит из мытарств и переживания разного рода насилия.
Надо быть членом «Единой России», чтобы обвинить Палей в беспочвенном злопыхательстве. Разумеется, на зеркало неча пенять; разумеется, смрад и содом; но кто она такая, чтобы исписывать это зеркало свастиками «руссиш швайн»? Великая писательница? Пожалуй, у Палей есть все, чтобы быть большим писателем: чувство стиля, слух, лексика, метафорика, воображение, память, наблюдательность, острый ум; одной только вещи нет — и она называется stiff upper lip: сдержанность, способность переносить трудности и, не тратя слишком много времени на стоны и проклятия, подниматься и идти дальше. Выдержкой такого рода обладали и Цветаева, и Бунин, и Набоков; даже Шишкин по сравнению с Палей настоящий стоик. Отчаяние и истерика — хорошая тема для романиста, когда с отчаянием что-нибудь происходит, когда оно во что-то трансформируется — и вовсе не обязательно в идиотический энтузиазм. Палей же упивается своим сырым горьким отчаянием… упивается… упивается… и что? ничего, упивается себе дальше. В силу того что она писательница от Бога, из тех, кто мог бы писать, даже лишившись головы, просто кончиками пальцев, ты не можешь отползти от этого текста — гравитация языка слишком велика. Но как только добираешься до финальной точки — остается чувство раздражения, нелепая дыра в зеркале.
Можно предположить, что если бы кто-либо попытался сформулировать финальную резолюцию относительно феномена Палей — и того, как реагировать на аллергию, вызванную ее присутствием, — то он мог бы припомнить сталинскую ремарку на полях дела М**********а: «Изолировать, но сохранить». Разумеется, сейчас речь шла бы не о физическом существовании, но о месте в культуре.