Обложечная реклама вызывает инстинктивное раздражение: путевые очерки, золотое перо, о боже, ну да ладно, но «самый язвительный литератор англо-саксонского мира»?! До какой степени плохо осведомленным человеком нужно быть, чтобы поверить в подобную несусветную чушь? Да читал ли автор этого, с позволения сказать, текста вообще что-нибудь из литературы англо-саксонского мира, кроме инструкций на китайской лапше быстрого приготовления?
Дальше, однако, произошло следующее.
Ваш обозреватель имеет обыкновение загибать уголки страниц, которые, по его мнению, уместно было бы процитировать. В случае с А.А.Гиллом этот простой, эффективный и безотказный способ ранжировать информацию не сработал — потому что первый же лист был загнут четыре раза с одной стороны и восемь с другой; и если первый в результате всех этих операций превратился в подобие японского бумажного журавлика, то со вторым было гораздо, гораздо хуже: непонятно было, как вообще развернуть его обратно.
Отказавшись от идеи рукоприкладства и смиренно дочитав до страницы 223 — дальше идет техническая информация, которую, по инерции, читаешь, как стихотворение Бродского, — можно констатировать: да, общеизвестно, что в Америке и Англии живет много очень и очень остроумных людей, но даже при этом А.А.Гилл действительно в самом верху списка; ну, может быть, не в самом верху, но где-то очень-очень близко к нему, и то лучше не спрашивать, а кто, собственно, заехал дальше этого колумниста The Sunday Times и The Guardian.
Итак, путевые очерки. Золотое перо снует то туда, то сюда, то в Азию, то в Африку; в принципе, можно читать не подряд, а «по стране», но быстро выясняется, что абсолютно неважно, людям какой именно национальности не повезло испытать на себе любопытствующий взгляд А.А.Гилла. Отправьте этого человека в ГУЛАГ на 20 лет, и он привезет оттуда портфель, набитый самыми смешными шутками на свете.
Означает ли это, что А.А.Гилл идиот? Сам автор наверняка упоенно закивал бы в ответ на этот вопрос; проблема в том, что кивает-то он относительно себя, но сомнения возникают в интеллектуальной состоятельности всего остального мира.
Главная особенность этих путевых очерков — абсолютная их непредсказуемость: то рассказчик снимает в Лос-Анджелесе порнофильм, то сутками просиживает на пункте переливания крови в Уганде, то заседает в жюри конкурса красоты в Исландии, то участвует в каких-то дворцовых интригах королевского дома Эфиопии. Однако иногда это предприимчивое существо с языком, о который можно порезаться, наоборот, не совершает ничего особенного и слоняется себе по стандартным туристским маршрутам, но и там умудряется зацепиться за какую-нибудь ерунду, перевернуть известную картину вверх ногами и шутовским образом водрузить ее себе на голову — только для того, чтобы, словно загрузившийся профильным товаром навозный жук, прошествовать перед изумленным читателем.
А-бал-деть, как говорит писатель Иличевский.
Собственно, единственное, что предсказуемо: он будет вопить, будто его режут, в тех местах, которыми восхищаются самые закоренелые циники, и млеть от восторга там, где самые восторженные идиоты гарантированно испытают сильнейшее разочарование.
И ведь даже мастер-классом это не назовешь: чему, черт возьми, можно научиться у этого клоуна? Опорожнять желудок под грозовым ливнем? Провести как можно больше времени в кафе в центре Рейкьявика? Всегда держать при себе швейцарский нож, чтобы в случае чего располосовать дикого козла?
Скорее всего, он намекает совсем на другое: хочешь писать так, как я, — продай душу.