Вся книжка — что заглавный роман, что прицепная пригоршня новелл — истории про какие-то путешествия: на Памир, в сибирскую тайгу, в дельту Волги, в Азербайджан, в Иран, в Крым, в Калужскую область. Трудно, однако, представить себе нечто более далекое от путевых заметок туриста; рассказчик — такое повзрослевшее саше-соколовское существо, люмпенизированное, явно с высокоразвитым интеллектуальным аппаратом, — не просто посещает ту или иную местность, но вживается в нее до тех пор, пока с ним не происходит нечто исключительное. Тут скорее приключенческий роман: герой снимается с якоря, и дальше с ним происходит «романное событие» — то гигантский пес перегрызет горло другу, то он окажется в иранской тюрьме, то влюбится в поразительной красоты девушку с изуродованным лицом — увиденную через телескоп. Но и за реалистический авантюрный роман «Ай-Петри» может принять только слепой — общая взвинченность атмосферы, экзальтация героя, его манера «кадрировать» события в уме, непрогнозируемость и немотивируемость его поступков — уйти по следам Бабеля через Памир в Гималаи, переплыть — по маршруту изобретателя теории эффекта квантового туннелирования Гамова — на байдарке в Турцию, снять квартиру в Мисхоре, чтобы просто жить в ней, пока не кончатся деньги, и все это в каком-то полубреду, в полуобморочном состоянии — э, нет, какой-то странный реализм.
Рассказчик практикует самые экзотические — и почти иррациональные — способы жизнедеятельности; он получает солнечные удары и сталкивается со «страшными явлениями природы» и всегда, такое ощущение, делает именно то, чего просто не может не делать; бегает-то он в поисках свободы, но выбора у него как будто нет. Что более-менее ясно — так это лишь общий вектор его бросков, куда-то на юго-восток, в какие-то субституты Палестины; не случайно ведь подзаголовок «Ай-Петри» — «нагорный рассказ».
Чем дальше, тем очевиднее, что единственное, чего добивается герой, ввязываясь в очередную авантюру, — это оказаться на такой горе, где, так сказать, ловится связь с Богом: установить связь с Богом, выйти с Богом один на один. И, пожалуй, если уж искать для «Ай-Петри» какую-то жанровую модель — то это поэма: романтическая поэма, духовная поэма, странный синкретичный жанр, полупроза-полупоэзия, нечто архаичное, с многослойной мифологической основой.
Навязчивый лейтмотив — и главная загадка «Ай-Петри» — встречи рассказчика с волкодавом, страшным псом: на Памире, в Крыму, в тайге. Еще герою снится сон — про то, как его самого внедряют псом-шпионом в стаю бездомных московских собак. Что это значит? Собака как не-человек, существо, в котором не проявлен образ Создателя? Воплощение подсознания, хтонического ужаса, страха как такового? Символ природы, варварства, свободного от оков культуры/цивилизации существа? Цербер, стерегущий ворота ада? Аналог барса в «Мцыри»? Сам Бог, воплотившийся в этом существе и провоцирующий рассказчика — как библейского Иакова — на борьбу с собой? Какой-то специфически «иличевский» личный демон, его персональная «собака баскервилей»?
Еще любопытнее, что рядом с собакой все время возникает некая инфернальная женщина — не то святая, не то блудница (со зверем); пес-охранник при ней, ключ к женщине. Через тему ключа, привратника мы опять выходим на тему святого Петра (Ай-Петри). Через тему блудницы со зверем — к апокалипсису; и это притом что главный инструмент героя — подзорная труба (телескоп, точнее) — это ведь еще и труба апокалипсиса («Погруженный в иной мир, доставляемый в мозг шприцем подзорной трубы — трубимый ею, тубой миррой, трубным гласом — трагическим и упоительным призывом — я вдруг вспомнил...»). Вот так устроена проза Иличевского — может быть устроена, точнее, потому что здесь множество абсолютно внятных, кристально ясных пейзажей, сцен, глав. «Черный Полковник познакомил меня с одним из постояльцев Лысой бухты — художником, пронзительно похожим на Николая II. Он много лет...» — где начнутся «аномальные области», «бермуды» — спрогнозировать невозможно.
«Ай-Петри» — хрупкая вещь, о которой, можно предположить, и сам автор-то не все знает; эпизоды связаны между собой скорее условно, непрочно, при помощи неочевидных или вообще недиагностируемых внутренних рифм. Кто-то мог бы вообще сказать, что «романа здесь нет», «роман разваливается», — но вряд ли это будет конструктивным замечанием; формально, может, и разваливается, но последняя сцена на фуникулере — ради которой, утверждает сам Иличевский, и написан был весь текст — ретроспективно наполняет своей энергией весь уже прочитанный текст — и связывает его этой энергией же.
У Иличевского и так довольно яркий, иногда даже по-восточному, слог: с пышными метафорами, с развитой системой сравнений — но иногда здесь расцветают совсем пышные орхидеи, гиблые, трясинные фразы-лабиринты, фантастические, избыточные, в которых жизнь льется через край, меняет направление, глаз запутывается — через которые, однако, есть резон прорываться, они сулят приключение, видно, что это лабиринт, в котором скрыта некая тайна, стоящая разгадки. «Изольда — так я назвал ее, не знаю почему, — я никогда не знал ни персонажа, ни человека с таким звучащим именем, и я произнесу еще — вот этот ломкий, льдистый строй: изо-льда, и-и-золь-да-т – такая фигура Ледяного Дома, льдинка, Лажечников, высокий берег Москвы-реки, туберкулезный рай в писательской усадьбе; заезжие казахи и калмыки, ногайцы и туркмены, как будто тубо-палочка — из их краев, из степи, полупустыни, все кашляют, играя напольно в шашки шахматами, фигуры размером с лилипутов — и кашляют, плюясь под стол бильярдный, стук шаров, повыщербленных от падений на пол; октябрь, глубокий воздух — праздник легких, весь воздух над рекой, над луговиной, над полями реет к лесу — под паутиной бесконечных парусов, по сизой дымке, поднявшейся с горящих кучек листьев, вокруг которых школьники скребут граблями парк; снегурка, что еще? Изменчивости суть, вдруг взятая не то живой, не то из образа, из времени, из равнодушного течения, — да, таинственная суть желания, Бог близко — как земля к парашютисту с нераскрытым парашютом».
По «Ай-Петри» видно, что Иличевский еще только обкатывает способы осмыслять свою бурную биографию, что он еще не до конца понимает, как ему транслировать читателю те полуобморочные, галлюцинаторные состояния, в которые впадает его герой при контакте с божественной красотой, когда начинает «видеть», прозревать, «оплодотворять пейзаж»; что Иличевский пока еще не сформировавшийся писатель. «Ай-Петри» — «молодая» гора, прекрасная именно в силу своей неустойчивости; сейсмоопасная проза, где бурлят тектонические процессы, где слова выбрасываются, как потоки лавы, где стиль вырабатывается прямо на глазах; у читателя нет никаких гарантий на «одновременный оргазм», но в том, что его ждет своего рода приключение, можно не сомневаться.
Фокус с Иличевским состоит в чем? В том, что обычно весь этот набор слов в рецензии означает, что перед нами нечто абсолютно непролазное: Парнас принялся штурмовать еще один графоман, которому книжный обозреватель почему-то склонен симпатизировать. Фокус состоит в том, что это НЕ случай Иличевского. Во-первых, к «Ай-Петри» прицеплены пять рассказов, из которых три, да нет — четыре, а может, и пять — стопроцентные, готовые шедевры, а во-вторых, за «Ай-Петри» последует «Матисс», он уже написан, и вот тут уже нужно будет закатать глаза бетонными пробками, чтобы не заметить масштабов этой горы.