В сборнике с десяток сценариев; любопытны «Уроды», «Трофим», не совпадающий с фильмом первый «Брат», но особенно — недоснятые (прежде всего «На краю земли» и — потенциальный хит — «Американец») и сам «Груз 200». Это достаточно значительное произведение, чтобы даже в форме сценария — то есть текста лишь в техническом смысле — все равно быть литературным фактом.

В «Грузе» Балабанов нашел — наконец нашел, потому что по другим сценариям видно, как долго он это искал, — идеальную форму для воплощения того мифа, который, он чувствует, реализуется здесь и сейчас неизменно. «Груз» — замечательная, по-настоящему герметичная пьеса — странная вещь. Она производит впечатление реалистичной, но ведь весь сюжет про приключения трупа — и особенно это видно по сценарию — абсолютно неправдоподобен. Одновременно он производит впечатление потрясающе точного. Это потому что Балабанов показывает не жизнь, а матрицу жизни; в жизни именно так вряд ли может быть, но по сути — еще как может.

И матери такой, как у капитана Журова, в жизни быть не может, она такая, потому что это отсылка к «Psycho», только там мать маньяка мертвая, а тут живая — хотя такая живая, что лучше бы уж мертвая. Она, такая, не может быть — но она есть и узнаваема: и это ведь не кто иная, как родина-мать, допускающая и поощряющая любое зло, всех по-своему любящая. И именно поэтому в Журове и в его матери чувствуются и трагизм, и величие.

Любовь, смерть, кровать, гроб; все это, опять же, в чистом виде база, конструкция, миф, основа, на которую можно навешивать любой груз. Всякий, кто внимательно прочтет все опубликованные сценарии, поймет: (балабановские) русские — как род Эдипа, над ними висит проклятие, состоящее в том, что они обречены убивать и насиловать друг друга. Персонажи могут быть «лучше» или «хуже», могут верить в бога или в коммунизм, могут быть склонны скорее к садистской или скорее к мазохистской модели поведения, но, по сути, от их человеческого «качества» и психосоматических предпочтений ничего особенно не меняется. Есть бог, нету бога, Ленин или Кампанелла — неважно; что существенно, так это то, что насилие и жестокость неотменимы. Даже балабановское добро — и то обычно с кулаками: как Тоня, как Данила, как Алексей из «Американца». На самом деле такое добро — тоже всего лишь одно из воплощений русской матрицы, садистской в данном случае. Всякая победа Добра над насилием — как выстрел одной из героинь, Тони, — мнимая; это всего лишь переход на новый виток насилия; проклятие никоим образом не снято. По сценариям видно, что весь балабановский «позитив» — это заслуга обаятельных актеров; на самом деле ни герой «Братьев», ни Алексей из «Американца», ни Тоня из «Груза» не вызывают к себе особенной симпатии. По сценариям же видно, что и — с другой стороны — «негатив» тоже вовсе не сводится к СССР или империалистической войне в Афганистане; ну да, государство-молох, монструозный металлургический комбинат — но и граждане этого государства нисколько не лучше, они на самом деле заслуживают то государство, которое имеют; ну да, война, но в балабановском смысле — ничего особенного; русские просто реализуют свою матрицу, берут на себя еще больше грехов, подписывают векселя — чтобы потом по ним расплачиваться.

Мораль «Груза» настолько проста, что надо быть слепым, чтобы не разглядеть в ней античную глубину — и античное величие: надо принимать ответственность за все, разделять родовое проклятие — просто потому, что ты тут; а тот, кто делает вид, что всего этого можно избежать, — смешон. Именно поэтому, кстати, фильм необычайно смешной — в нем почти столько же комичных сцен, сколько «невыносимо страшных»; это потому, что во всей этой ситуации есть своя ирония. Ирония — и комизм — возникает потому, что на самом деле никто в том, что творится, не виноват — ни Журов, ни его менты, ни мальчики-девочки, ни преподаватель научного атеизма; дело вообще не в персонажах, они только пешки; а виноват — Рок.

Немножко «Эдипа», немножко «Антигоны»; как и должно быть в классической трагедии, герои обретают страшные знания, жизнь их меняется от лучшего к худшему, а читатель/зритель испытывает не только сострадание к героям, но и настоящий страх (потому что понимает, что когда кино/текст закончится, сама матрица никуда не денется). Здесь есть даже и свой хор, исполняющий кошмарно-величественные гимны — «Плот» Лозы и «В краю магнолий». «Лень и грусть, прежних ошибок груз», «не зная горя» — именно в трансляции трюизмов, в выражении коллективного мнения, и состоит функция хора; Лоза — единственный, кому дозволяется быть откровенно патетичным в этой трагедии.

Одно дело зарегистрировать античное величие — и совсем другое взять и брякнуть: «Балабанов — Софокл». Однако так уж получается, что, по сути, Балабанову удалось создать идеальное произведение про то, в чем состоит русская матрица, про тот миф, на повторение которого мы обречены; он смоделировал в своем тексте ту ситуацию, в которой этот миф проявляется во всем своем страшном величии. Конечно, это величие лучше почувствовать в кино; но если вам страшно смотреть на манипуляции с трупом — ну или если вы в самом деле думаете, что Балабанов снял «антисоветский» и «антивоенный» фильм, — то прочтите сценарий.