Однажды 22-летний лидер панк-группы Саша Марков — от чьего лица написан роман — так характеризует свои музыкальные произведения: «Все — максимально простые: три аккорда в куплете, два в припеве. Тексты тоже простые. Про то, что любая власть — говно, что жить скучно, что вокруг полно идиотов. Я не говорю ничего нового, у меня нет крутых, интересных идей — и плевать. Те, кому не нравится, могут не слушать». Раз уж наши уши уже атаковали такие шлягеры, как «Школа», «Гопники», «Варшава» и «Плацкарт», комковатые, писанные скупыми, прижимистыми фразами, предложение длиной больше чем в строку воспринимается как выходной день, — не надо иметь много ума, чтобы съехидничать: да ведь это больше похоже на кредо самого Козлова.

Маркова тошнит от попса вокруг, он, как умеет, делает свою музыку и живет так, чтобы Система не лезла в его жизнь слишком часто. Он и одинок, и нет — его окружают угрюмые существа, недовольные омерзительной жизнью, но и не знающие, как ее изменить; даже будучи нонконформистами, то есть отличаясь от общей массы, они все равно пьют пиво, хоть и под Егора Летова, они все равно заурядные и в типических обстоятельствах. Как всегда у Козлова: угнетающе правдоподобные персонажи и коллизии, убийственно точные описания («Микрофон воняет засохшими слюнями»), диктофонно воспроизведенные диалоги (мы все правда именно так и говорим).

Читатель всех романов Козлова испытывает странное, несколько зловещее, гофмановское чувство: как будто из взбесившегося фотокопировального аппарата лезет бесконечная распечатка самой «жизни» и никакие команды «хватит» на него не действуют. Собственно, единственный упрек, который можно адресовать этому несомненно одаренному автору, — непонятно, по какому принципу он отсеивает материал. Очень похоже, что такого принципа просто нет.

Не надо чутко прислушиваться к своим ощущениям, чтобы поймать себя на мысли: хорошо бы, чтобы такого писателя не существовало. Хорошо бы — потому что игнорировать его было бы подло, он слишком талантлив, но и читать его совершенно бесперспективно; ты заранее знаешь, что эти «фотокопии» ничего, кроме восхищения точностью воспроизведения, не вызовут. Но кто его тянет за язык, почему ему недостаточно просто уметь копировать жизнь, зачем он хочет еще и рассказать о том, что все и так знают, а? Что, собственно, он хочет сказать, кроме того что «власть — говно» и «жить скучно»?

Козлов — упрямый, настырный талант, настоящий графоман, хоть и в необидном смысле: он, похоже, действительно не может не писать; и пусть у его изнурительной прозы никогда не будет слишком много читателей, если дело пойдет дальше теми же темпами, сдается мне, он пересидит всех своих коллег — Лимонова, Рубанова, Прилепина — и закрепится в пантеоне на правах реалиста номер один; никаких способов выкурить его оттуда не существует.