Вестнику, сообщающему о новой порции переводов дневников Юнгера, не обязательно в первой же строчке употреблять клише «воплотившийся сверхчеловек»; достаточно дать понять, что перед нами, несомненно, душеспасительное чтение — просто потому, что Юнгер — настоящий сгусток Духа, существо, чья духовная жизнь была на порядок интенсивнее жизни окружающих людей; во всяком случае, чтение дневников этого немца — верный способ почувствовать собственную одномерность, неискушенность, обделенность, посредственность; нет уж, у того, к чьему мозгу хоть раз приближалась юнгеровская фреза, никогда язык не повернется изречь пошлость вроде того, что «все люди одинаковы».

Этот феноменальной красоты ротор европейской культуры можно описывать самыми разными словами — офицер, аристократ духа, романтик, модернист, мистик, однако оттарабанить его биографию в назывных предложениях отдавало бы пренебрежением, а для хоть сколько-нибудь полной эта рубрика слишком малометражная; но, в конце концов, Юнгер прожил сто три года, и у него было достаточное количество биографов, чтобы любой, кто заинтересовался его жизнью, нашел о ней более развернутые сведения.

Так или иначе, между 1945-м и 1948-м Юнгер жил в домике под Ганновером, рядом проходила дорога, и по ней двигался поток американских войск, освобожденных пленных, беженцев от русских. Это великое переселение народов непосредственно за оградой стало хорошим материалом для разного рода мыслей — порой настолько невеселых, что неудивительно, насколько часто Юнгер отводил взгляд и углублялся в приусадебные манипуляции с разного рода корнеплодами — черпая, кстати, из ботаники фантастические метафоры для своих фигур и каприччо.

И вот — тонкими штрихами, акварельными красками, саперскими движениями передавая сценки с собственным участием, рассказы очевидцев, слухи и новости, Юнгер рисует панораму поверженной Германии, которая так абсурдна, что в нее невозможно не поверить; здесь часто возникает тема зверств и изнасилований, особенно когда речь заходит о советской зоне; памятуя о том, что творили на оккупированных территориях сами немцы, можно относиться к свидетельствам о поведении советских солдат в Германии сколь угодно сдержанно — но вообще-то, надо быть человеком очень неюнгеровского склада ума, чтобы, читая этот дневник, ни разу не покраснеть и просто отмахнуться дежурным «сами виноваты».

Живые картины, воспоминания, странные сельские пейзажи и разбомбленные городские ландшафты, медитации, сны, воспоминания, отчеты о прочитанном, парадоксы, сомнения, наблюдения — из этого и складываются дневники, и на каждой странице, каждый божий день, Юнгер произносит страшно точные — непреложные — вещи про войну, про Гитлера, про русских, про цветущие хризантемы, про немцев, вину, покаяние, Книгу Иова, про Бога, про красоту, про технику. Мы удерживаемся от цитирования только потому, что корректнее всего было бы воспроизвести всю книгу.

Вульгарное, слишком лобовое, но все равно впечатляющее последствие этого чтения состоит вот в чем. Антигерманизм — такой же дурной тон, как антисемитизм. По дневникам Юнгера видно, какая громадная часть культуры оказалась запрессованной, задвинутой в угол, забитой помехами — и утраченной. То, что нам известно, есть не более чем русская и американо-британско-французская версия истории, поэзии — да и философии — ХХ века. Не особо преувеличивая, можно сказать, что человек, сознательно лишающий себя знакомства с этими дневниками, обирает себя самым возмутительным образом.