В грубом пересказе — а текст достаточно тонкий, чтобы даже деликатные попытки обрисовать его контуры выглядели бесцеремонным вторжением в частную собственность, — в романе происходит вот что.
Непрактичный Безукладников так и не смог приспособиться к миру чистогана и, последовательно лишившись источника доходов, жены и самоуважения, хватается обеими руками за оголенный провод. Его, однако, успевают реанимировать, и, вернувшись с того света, он становится обладателем способности получать ответ на любые — без исключений — вопросы. Где лежат деньги, о чем он думает, что будет после смерти, что мне сделать, чтобы уцелеть. Время от времени герой проходится по всему списку, но чаще прочего ему приходится интересоваться у невидимого советчика последним пунктом.
Дело в том, что в первый же день Безукладников умудрился навалять таких дров, что привлек к себе внимание бандитов и спецслужб, которые хотят либо ликвидировать его за подозрительную осведомленность, либо использовать его в качестве машины для получения коммерчески перспективной информации. В считаные часы его жизнь превращается в непрекращающееся бегство, а роман — из истории неудачника, не сумевшего интегрироваться в общество, — в историю человека, пытающегося от общества экранироваться, защитить свою частную территорию от чужих радаров. Грустную историю — потому что очень скоро становится ясно, что практичные никогда не оставят непрактичных в покое, и те несколько спокойных секунд, которые хорошему человеку посчастливится провести незамеченным, будут казаться большим чудом, чем любые паранормальные способности.
Если писательский дар состоит не в том, чтобы придумать фантастическое допущение, а в том, чтобы заставить самые обычные секунды, поступки, разговоры показаться фантастическими, то Сахновский — писатель с самым настоящим даром. Он так точно подбирает метафоры, так мало позволяет себе экспрессии, так долго медлит перед каждым ходом, что ты с раскрытым ртом выслушиваешь сообщения о самых заурядных вещах: «В телевизоре самым любопытным зрелищем для него стали так называемые «говорящие головы». Он не столько слушал их, сколько наблюдал за процессом выбора слов. Знаменитые телевизионные персоны, как величественные животные на выпасе, зорко и вдумчиво озирали просторы словесного кладбища, но всегда щипали близлежащий, подножный корм».
«Человек, который знал все» спроецирован — и всерьез, и иронически, и намеренно, и якобы случайно — на самые разные тексты и традиции: на уэллсовского «Человека-невидимку», на томас-харрисовского «Ганнибала», на маканинско-битовских героев семидесятых годов; это «евророман», странным образом напоминающий одновременно Куркова, Бенаквисту и Остера, но выращенный на советском толстожурнальном компосте; редкий случай, когда очень «иностранный» роман, подписанный русской фамилией, не выглядит пальмой посреди березовой рощи.
По роману видно, что слова, интонацию, задние мысли, отсылки к чужим текстам, иронические подтексты шлифовали так усердно, чтобы, когда все элементы замкнулись, текст соткался в невесомую пелену, за которой приоткрывается подлинное положение вещей (разумеется, всего лишь «приоткрывается» — Сахновский умудрился написать роман о человеке, который знал все, так и не сказав ничего — ничего определенного, по крайней мере).
Помимо того что обозначается расплывчатым термином «философичность», для романа Сахновского характерно нечастое для амбициозного русского писателя внимание к занимательности — иными словами, манера все время держать читателя на коротком поводке. Не так уж, оказывается, это и неприятно: Сахновский очень либеральный «хозяин» — он всего лишь хорошо выгуливает, что ли, читателя и не ленится разнообразить меню — отступления, анекдоты, быстрые экшенные куски, диалоги на тему «Психология и мы»; на такой диете ни левретка, ни волкодав не останутся голодными.
Если бы романы выставлялись в музеях, то артистический — остроумный, подобранный, подтянутый, герметичный, изощренный, откалиброванный на уровне каждого абзаца, ну или как там еще переводится на русский язык слово smart — текст Сахновского непременно попал бы в запасники того же хранилища изящных искусств, где экспонируются романы Флобера и Набокова. Почему в запасники? Только потому, что «писать хорошо» перестало быть самодостаточной доблестью; ты вот поди-ка сообщи что-нибудь такое, чего кроме тебя никто не знает. «Человек, который знал все» — хорошая оболочка для такого рода высказывания; будем надеяться, что в следующем романе человек, который все это написал, сообщит что-нибудь еще, кроме собственной фамилии и воинского звания.