Четыре года назад 65-летний Стоппард — который в силу своего статуса и для уравновешивания «Тома» мог бы уже позволить себе в качестве second name что-нибудь вроде «Еврипид» — опубликовал «Берег утопии», три сообщающиеся друг с другом пьесы, где в списках действующих лиц курьезным образом доминируют русские фамилии, из которых лишь немногие принадлежат к числу свободно конвертируемых в мировой культуре: Белинский, Станкевич, Чаадаев, Герцен, Огарев, Тургенев, Бакунин, Чернышевский.

В «Путешествии» действие разворачивается в России 1830-х, в «Кораблекрушении» — в Швейцарии и Франции конца 40-х, в «Выброшенных на берег» — в Лондоне 1860-х.

Заполированные святые из большевистского пантеона, оставаясь участниками второго, по Ленину, этапа освободительного движения, у Стоппарда оказываются живыми, анекдотическими персонажами; вместо нимбов каждому здесь выдано по смешному парику. Герцен и Огарев не только клянутся отомстить за декабристов, но и не могут поделить своих женщин; Белинский не только сочиняет свои «Взгляды на русскую литературу», но и засматривается на богатый халат в парижской витрине; Бакунин… ну Бакунин ведет себя совсем уж как свинья.

Стоппарду, по сути, удалось — преимущество постороннего — увлекательно рассказать об удивительном периоде истории русской общественной мысли (или, называя вещи своими именами, реанимировать герценовские «Былое и думы»): молодая литература, молодая интеллигенция — новоиспеченные европейцы, с еще не выработавшимся иммунитетом против чужой культуры, беспрепятственно инфицируемые новой философией, неискушенные, не имеющие опыта скептического восприятия. Мы видим, как легко все эти прожектеры, мечтатели, ходячие идеи (или, точнее, антенны чужих идей), которые комическим образом обременены еще и сексуальными инстинктами и, страдая от безденежья, проповедуют непрактичность как добродетель, — заболевают чужими идеями, как мучительно температурят и, такое тоже случается, погибают.

Характерно, что за историю русского «освободительного движения» XIX века взялся именно драматург. Все эти метания интеллигенции — людей, недальновидно превративших свою жизнь и историю своей страны в экспериментальный театр, — в самом деле в высшей степени театральны, сопряжены с аффектом, связаны с привлечением реквизита, заемной идеологической бутафории. Все эти русские фрики с их неконтролируемым overstatement — очень хорошие персонажи, буквально просящиеся в пьесу о дистиллированном абсурде; пьесу, в которой среди прочих персонажей фигурирует говорящий Рыжий Кот, — и не то чтобы его появление вызывало здесь фурор. Белинский, упивающийся от восторга, когда ему пересказали наконец (наконец — это после Шеллинга и Фихте) Гегеля («Меня как будто сменили с поста, на котором я из последних сил охранял человечество»), — выглядит, пожалуй, более эксцентрично.

Стоппардовская трилогия не только историческая инсценировка, но и точная литературная имитация, что-то вроде попурри по мотивам «русского романа» и «русских (то есть чеховских) пьес» — с длинными пафосными монологами, героями-идеологами и «подводными течениями»; атмосфера времени остроумно реконструируется не столько через быт, сколько через литературные реминисценции; Стоппард воссоздает не жизнь, а литературу — и небезосновательно.

«Берег утопии» — магнетическая, двусмысленная, с послевкусием книга. На первый взгляд она легко сводится к подтверждению чаадаевского диагноза-пророчества: «Мы жили и продолжаем жить лишь для того, чтобы послужить каким-то важным уроком для отдаленных поколений, которые сумеют его понять», — и легко представить, как склонный к топорным титулам Островский на месте Стоппарда назвал бы эту трилогию «Заставь дурака богу молиться». Однако в назидании спрятан парадокс. Не только Запад — утопия для России, но и Россия — утопия для Запада: страна, преодолевшая собственную пошлую, свинцово-мерзкую реальность и превратившаяся в чистую литературу. Об этом в первой пьесе говорит Белинский — страстно влюбленный в литературу критик, бескомпромиссный мечтатель (и любимый если уж не стоппардовский, то вашего обозревателя персонаж): «…литература может заменить, собственно, превратиться в… Россию! Она может быть важнее и реальнее объективной реальности. «…» Когда при слове «Россия» все будут думать о великих писателях и практически ни о чем больше, вот такое дело будет сделано. И если на улице Лондона или Парижа вас спросят, откуда вы родом, вы сможете ответить: «Из России. Я из России, жалкий ты подкидыш, и что ты мне на это скажешь?!» Белинский, отравленный Шеллингом, бредит, но именно эта утопия в отличие от всех социальных, по-прежнему волнует. И дело ведь правда сделано: Россия — следите за руками британского Еврипида — это и есть литература, а ничего больше, собственно, здесь и нет. Это чрезвычайно тонкий и чрезвычайно приятный комплимент, лучший из тех, что мог бы сделать умный иностранец — каковым Стоппард, сами убедитесь, и является.