В терапевтических целях провел почти неделю на шведском острове Фурё, где полжизни (сперва с перерывами, а ближе к концу — уже без) жил Бергман. Остров — натуральный Шаттер-айленд, только побольше размером: маяк, заброшенная военная база, все дела. Четыре сотни жителей рассеяны так удачно, что за день встречаешь где-то троих, причем одним обязательно оказывается Лив Ульман, приехавшая на Бергмановские чтения. Экономику, завязанную в прошлом на овцах, как раз доедает глобализация: в прошлом году закрылась школа, при мне был прощальный сеанс в кинотеатре, который на этой неделе продают людям с материка не то под гостиницу, не то под ресторан. Теперь единственный экран на острове — в амбаре, где у Бергмана была монтажка; очень хороший, кстати, зал, идеальная светоизоляция, новенький цейсовский проектор, 16 мест, одно зарезервировано для покойного, на него садиться нельзя, но можно сесть на соседнее и во время сеанса толкать призрака в бок (нам там показывали шведские романтические комедии, так что поводы были).
Поскольку переезд туда Бергмана — самое интересное, что на Фурё случилось за последнюю тысячу лет, остров неизбежно еще при его жизни превратился в такой гигантский музей-квартиру (поскольку он там еще много снимал, мемориальную табличку можно втыкать в каждый пригорок). И с одной стороны — предсказуемо творится масса трогательной ерунды в духе довлатовского «Заповедника». Например, во время ежегодной Бергмановской недели людей возят в экскурсионном автобусе через все эти малоприятные инфернальные пейзажи, а жена местного пастора говорит в микрофон «а теперь поднимите руки, кто видел кино «Страсть» (тут я, конечно, смалодушничал). Еще в какой-то момент буквально чудом удалось открутиться от участия в любительской реконструкции сцены из «Стыда», где фон Сюдов и Ульман катят тачку мимо сгоревшей церкви — участники реконструкции называли друг друга Лив, Макс и Свен (за Никвеста был приятный эмигрант с Ближнего Востока). Ну и табличка на кладбище: «Могила Бергмана вон там, пожалуйста, не ходите по газону».
Но в то же время (и это довольно быстро понимаешь) то, что на этом Фурё на самом деле творится, — по жанру все-таки скорее Фаулз, чем Довлатов. Там, например, день на третий перестаешь различать цвета, и тебе кажется, что все черно-белое. И местные жители при всей их милой провинциальной словоохотливости на самом деле очень хорошо понимают механику мифотворчества. Скажем, у них действует уговор — никаким приезжим не показывать дорогу к дому Бергмана (его за эти годы так никто и не нашел). Или мы, допустим, разговорились с похожим на бога хозяином блинной (одной из лучших в мире, к слову сказать), человек с какими-то даже, пожалуй, излишними подробностями долго описывал, как у него ел Вендерс, а после резонного (хотя и глупого, понятно) вопроса, какие блины любил Бергман, просто встал из-за стола и вежливо попрощался.
Собственно дом — отдельная история. Стоит на земляничной поляне (земляника, правда, сейчас зеленая). Бергмановский фонд туда почти не пускает живых людей, но наши друзья из Шведского киноинститута (которым, как я понимаю, тоже хотелось посмотреть) сотворили какие-то чудеса, в итоге у нас там было минут тридцать под присмотром двух служителей — преступно мало, конечно, учитывая, сколько там всего интересного на мебели написано.
Из того, что удалось нормально разглядеть (там дюжина комнат, довольно странно между собой соединенных), — домашняя видеотека, в которой странным образом нет ни одного фильма Вуди Аллена, зато есть «Омен», «Жестокий полицейский», содерберговский «Солярис» (Бергман, известно, большой поклонник Содерберга был) и — вот это правда круто — «Управление гневом» с Адамом Сэндлером. Ближайший год думаю посвятить расшифровке системы наклеек (там на часть кассет специальные бумажные кружочки налеплены), чтоб понять, посмотрел ли он его.
А вот это — верхний ящик стола в библиотеке; по-моему, дьявольски многое объясняет:
