Чтоб сбежать на середине с Годара, потребовалось определенное гражданское мужество: зал на 800 человек сидел не дыша, впервые на моей памяти охрана пустила людей лежать на полу в проходах. Я, как встал с места, сразу наступил на клубок французских школьниц — штук шесть, клас где-то девятый, голые практически, они так презрительно зашипели и расползлись.
Нет, никто, конечно, не думал, что это можно будет смотреть — в общепринятом смысле. Годар давно выступает в жанре Мартина Алексеевича, который вместо брани изрыгает обрывки из Дерриды и куски передовиц (тридцатилетней где-то давности — Алжир и Ливан помнит, про Ирак не слышал еще). Но в кино, когда экран большой, особенно заметно, какую нездоровую, мучительную ненависть он к кинопленке испытывает. Как к девушке, которая, сука, бросила (ну, так с ним и было, если вдуматься). На это довольно тяжело смотреть: то, что раньше было как бы приемом, переросло в неуправляемую прогрессирующую патологию. Он же уже физически не может выносить изображение и со звуком, все время их уничтожить или изуродовать пытается. Плюс такая же клиническая боязнь любых действий: люди все время бормочут, жесты какие-то, козюльки — но чтоб что-то сделать: ударить, обнять, хотя бы передать что-то из рук в руки — нет, никогда.
В общем, любой частной патологии при желании можно придумать концептуальную ценность — но именно с Годаром совсем не надо, по-моему, эти игры устраивать. Это как труп на прогулку брать, причем труп не чужого, небезразличного тебе человека. Сатанизм какой-то. Бррр.
