А хороший «Птица-Гоголь», и вовсе не ублюдочный жанр телебиография.
Классическая «парфеновщина»: ничего не говорить просто так, все время показывать. Если Погодин вспоминает, что во время обеда в парке пели соловьи, — пожалуйста, вот дерево, под которым Гоголь с приятелями обедал, а вот - тут камера отъезжает и выясняется, что в руке Парфенов держит клетку с соловьями. Тут он звенит вилкой об нож – и соловьи принимаются петь. Если Башмачкин, размечтавшись о шинели, случайно сталкивается на улице с лошадью, — то и Парфенов, его изображающий, тоже утыкается в лошадиную морду, а лошадь честно прядает ушами – батюшки, все по-настоящему. Ну или наоборот, совсем не по-настоящему: кто-то из мемуаристов вспоминает, что Пушкин, слушая чтение «Ревизора», катался по полу, — у Парфенова начинает кататься по полу круглый портрет Пушкина; в пересказе кажется глупостью, а когда в телевизоре – так неожиданно, что уже и смешно.
Есть необходимость в остранении Гоголя, в ревизии гоголевского наследства – свежим, незамыленным взглядом; и нельзя же, чтобы всегда эту ревизию проводили одни и те же Золотусский и Манн. «Бизнес-план Чичикова состоял в том, чтобы…» «Башмачкин – переписчик, человек-ксерокс». Кто-то должен объяснить Гоголя и вот так тоже; и это тоже часть «парфеновщины» — остранение через изложение привычного текста другим, нехарактерным языком. Парфенов – хороший «посторонний»: умный ревизор, точно чувствующий текст — и стиль, и интонацию, и абсурд, и юмор; и не только тексты сами – но и курьезность биографии, и разницу между «настоящим Гоголем» и тем образом, который каждое поколение потом для себя придумывало. Ничего не «развенчивает» и не «разоблачает» – но просто дает понять, что у некоторых общеизвестных фактов могла быть более простая подоплека – и менее пафосный смысл. Или наоборот; но про это не говорят, на это можно намекнуть только; и поэтому вдруг какие-то фрагменты пространства в фильме сворачиваются в странные свитки и проносятся по экрану призраками.
Сам Парфенов гораздо более раскованный в этом фильме, чем обычно; видно, что Гоголь на него действует, физически, физиологически. Он здесь иногда почти гуттаперчевый: кривляется, имитирует какие-то акценты, гримасничает, нос изображает. Смешно он использует компьютерную графику – как Гарри Поттер, дорвавшийся до волшебной палочки: то меняет улицы – дома со скрипом подрастают, распрямляются; то расставляет предметы по комнате (вот тут был шкаф – бах! Появляется шкаф. Вот тут была лестница- бах! лестница.).
Кроме самого Парфенова, «Птица-Гоголь» держится еще на двух фигурах. Земфира и Табаков. Им отданы цитаты. Табаков плотно сидит, подолгу медлит… улыбка, паузы, модуляции голоса. Земфира за конторкой – не столько даже как сам Гоголь, сколько будто панночка в гробу сидит. Над ней кружатся листы, она машет руками, выхватывает первый попавшийся, что-то зачитывает, неожиданно прерывается, хлопает глазами – или, еще лучше, закатывает их, очень смешно. И читает удивительно; речь явно «сценическая», «с выражением» – но торопится, проглатывает окончания слов, видно, что нервничает, что текст для нее чужеродный. Очень красивая, уложенная, подведенная, и читает про фестончики - но это такая пацанская, дворовая красота, совсем другой эпохи, совсем негоголевская. Выглядит очень странно – так странно, что и хорошо.
Но главный, конечно, Парфенов. Он все время почти в кадре — подает макароны с сыром, показывает, как лепить вареники, как готовить жженку; но при этом как-то так получается, что Парфенов – да, звезда, но фильм не про Парфенова, а про Гоголя.
Лучше бы бюджет, который идет на содержание Минкульта, отдали Парфенову – потому что от его популяризаторской деятельности эффект явно больший, чем от всех их «культурных мероприятий».
Умный популяризатор это тоже национальное достояние.