Собрать в замкнутом пространстве компанию блоггеров и ожидать, что они начнут социализироваться — примерно такая же блестящая идея, как, скажем, запереть в клетке дюжину морских свинок с тем, чтобы они вместе сочинили симфонию. Мы, блоггеры (мы, блоггеры) стали блоггерами неспроста. Мы не умеем поддерживать беседу. Мы опасаемся контакта. Мы инстинктивно ищем глазами етернет-кабель.
Через десять минут тишины я не выдерживаю. «Weird, isn’t it»? — толкаю в бок итальянца. «Definitely», — с готовностью соглашается он. Довольные, надолго умолкаем.
Нас отвезли в старинный отель, к которому, как я понял, был неравнодушен Ян Флеминг, и в течение двух часов заставляют пить знаменитый местный чай. Ну, чай как чай, должен сказать. Типа цейлонского.
Моя любимая блоггерша — из Испании. Трогательная худенькая девушка в очках, с плохой кожей. За минувший день она произнесла только два слова (если считать артикль): «El Pais». Это почему-то подкупает.
Мы сидим за одним из столиков с ней и с итальянцем, и иногда улыбаемся друг другу. К чему слова. Итальянец, впрочем, потом вспомнил, что брал интервью у Сокурова, и тот оказался яростным католиком, а еще видел на Римском фестивале русский фильм, начинающийся со слов «russian cinema sucks».
Соседний столик кажется более оживленным — как я понимаю, засчет карикатурного немца, подтверждающего (как и все немцы) худшие стереотипы о своем народе. Это, впрочем, странным образом касается каждого из нас. Есть, например, японка. Итальянец уже дважды пытался достать камеру, но сопровождающие из «Сони» ласково, но твердо пресекли эти попытки. Ноу фото. Японка же в один прекрасный момент извлекает «мыльницу» и начинает щелкать — без всяких препон. «Джэпэниз квота», — успеваю брякнуть, прежде чем подумать. За столом воцаряется пауза, я вжимаюсь в кресло, но тут мои соседи натянуто и вежливо хихикают. Мы, блоггеры, выше условностей.
Приводят племянницу Яна Флеминга — красивую женщину средних лет, с прозрачными голубыми глазами. Она минут десять рассказывает о дяде — если быть точным, о том, как они удачно конвертируют его наследие в фунты стерлингов. Потом подсаживается к нам. Сама любезность. Вопросы есть? Нет, искренне говорю я. Эль Паис, как обычно, застенчиво улыбается. Италия спасает нашу честь и спрашивает Люси (ее зовут Люси) про любимых бондов. Отвечает подробно и обстоятельно, стандарт: Мур — остроумный, Дэниел — хороший актер, Далтон — просто хорошенький, Шон это Шон, даже про Лэзенби нашлась пара добрых слов (забыл — исполнительный, что ли?). Умолкает. Итальянец: «А Броснан?». Люси Флеминг вздрагивает и широко улыбается. «О, Броснан! Brosnan is sex».
Приносят коктейли из бонд-меню. В одном, помню, есть водка и шампанское, в другом — текила и шампанское. Сидим с живчиком из «Коламбии» — он, несмотря на джетлэг, непрерывно острит, пахнет дорогими духами и общественными связями. Набравшись храбрости, требую у него Курыленко — я бы и сам рад, подмигивает, сука. Коктейли тянутся, следующие сорок минут Коламбия обсуждает с немцем Обаму. Потом в автобусе он подсаживается к единственной хорошенькой девице, которая сидит прямо за мной, и я скоро слышу его шепот: «Я дружу с Джошем Хартнеттом».
Едем в какое-то секретное место, где нас заставляют расписаться в специальной книге, потом специальный негр отбирает у нас телефоны. В программе написано, что покажут 10 минут из «Кванта». Twice, написано. Я уточнял у сотрудницы «Сони» — она была не в курсе.
Я, кажется, не имею права говорить, что в эти 10 минут происходит. (Но, тссс, то же самое, что в трейлере, только чуть длиннее). Потом все хлопают. Потом объясняется twice: «А теперь мы посмотрим эту нарезку еще раз», — объявляет голос из темноты.
Тут я закричал и проснулся. Нет, это не так. Не знаю, что рассказать вам интересного. В моем номере могла бы комфортно разместиться семья албанских беженцев (а у них большие семьи) — и лучше бы, возможно, она это и сделала. Рано утром — через несколько часов стало быть — обещают показать живого Крейга немножко.