Вячеслав Рыбаков («Гравилет «Цесаревич», «Дело жадного варвара» (под псевдонимом «Хольм ван Зайчик», в соавторстве с И. А. Алимовым), «На будущий год в Москве», «Очаг на башне», «Звезда Полынь»)

Что вы сейчас пишете?

Сейчас я навожу последний глянец на довольно увесистую монографию по китаеведению, она называется «Танская бюрократия. Часть 1. Генезис и структура». Ею я плотно занимался полтора года. Слегка беллетризованный фрагмент первой главы я опубликовал в майском номере журнала «Нева» под названием «Зачем Конфуцию родители». Теперь немножко отдохну и попробую снова перещелкнуть стрелки в мозгу, чтобы сосредоточиться на продолжении «Звезды Полынь». Правда, не факт, что получится. Наука мне сейчас стала интереснее литературы. В науке еще можно — в меру своего дарования, конечно, эта проблема остается всегда, от нее не убежишь — совершать высказывания по реальным поводам. При всем бедственном науки положении. В литературе с этим стало как-то не очень… И обилие литературных премий данное наблюдение лишь подтверждает — оно жутко похоже на дождь из орденов конца застойных времен. Чем меньше было труда — тем больше Героев Труда, чем меньше дружбы народов — тем больше награжденных орденами Дружбы Народов… Помню, в страшные времена тоталитаризма фантастика как бы понарошку, играя, говорила о вполне серьезных проблемах. А нынче мне кажется, что все перевернулось: как бы всерьез говорится о проблемах, высосанных из пальца, невсамделишных. Ремесленное мастерство повысилось, конечно. Но раньше вполне полноценные, высококалорийные бифштексы резали на конфетти и раскидывали их, на кого бог пошлет. И голодающим можно было прокормиться. А сейчас наперебой предлагают огромные, аппетитные с виду бифштексы из жеваной-пережеваной промокашки: кушай вволю, не тормози. Понятно, что эрзац можно жевать до бесконечности, даже до остервенения — питательных веществ организм все равно не получает. И как-то уже не хочется соваться на эту кухню.

Какие книги — из недавно попадавшихся вам на глаза — вы бы посоветовали прочитать знакомым?

Из книг, что попались мне за последний академический год, на меня по-настоящему — но уж зато действительно по-настоящему — произвели впечатление две: «Стамбул — город воспоминаний» Орхана Памука и «Русский роман» Меира Шалева. Если кто рискует меня спрашивать, что хорошего сейчас можно почитать, я настоятельно рекомендую прежде всего эти два текста.

Чего вам не хватает в русской литературе?

А вот именно того, что я нашел в книгах двух ведущих писателей двух очень разных народов, каждый из которых имеет историю — по крайней мере не менее причудливую и драматическую, чем история нашего народа. Спокойное, исполненное достоинства смирение в принятии своей судьбы. Способность относиться к своим отчетливо осознаваемым ошибкам и недостаткам с непримиримой иронией — и нисколько не поколебленная этой иронией уверенность в том, что других нас у нас все равно никогда не будет и для себя мы все равно всегда останемся лучше всех. В нашей же литературе… Кажется, еще Герцен сказал: литература — не врач, литература — боль. Страшно удобная позиция для тех, кто не умеет и не хочет ни лечить, ни вообще что-то реальное делать — скажем, песочком лед зимой посыпать. В итоге мы имеем следующее. Представим человека, который поскользнулся на гололеде, сломал ногу и торопливо приковылял в травмопункт. Больше-то бедняге за помощью идти некуда. И вот слева сидит врач, который сразу начинает: ты сам виноват. И ты, и твои предки в течение множества поколений жили нецивилизованно, тупо, мерзко, порабощали всех, кого ни попадя. Твой перелом — закономерный итог векового холопства. Только покаянием ты можешь теперь излечиться. И чтобы тебе помочь, дай-ка ногу сюда… Вот, я ее сейчас покручу… отогну тебе за ухо… Хрустит? Правильно, хрустит, так и надо, чтобы хрустело… Вот тут бы надо еще дополнительно сломать, чтобы ты уж по-настоящему осознал свою неправильность и захотел перемен к лучшему, захотел стать таким же, как те, у кого кости в данный момент целы. Не кричать! Ты что, мне не благодарен? Сестра, кувалду! Справа — тоже врач, который, если попадешь к нему, сразу начинает: этот перелом и эта боль — твое главное, веками выстраданное достояние, твои главные духовные ценности. Это то, что выгодно отличает тебя от серой массы ничего себе не сломавших, бесчувственных и бездуховных. Береги свои неповторимые ощущения как зеницу ока! Приумножай их и гордись ими! Ах как жаль, что переломы не передаются генетически, и всякий раз надо все начинать сначала, чтобы народ не утратил своей уникальной индивидуальности… Ну-ка, сорок приседаний! Хрустит? Правильно хрустит, так и надо, чтобы хрустело… Что? Не хочешь приседать? Сестра, кувалду!

Какое стихотворение вы чаще всего вспоминаете в последнее время — и почему?

Его написал Александр Кушнер. Его опубликовал в январе 2008 года ни много ни мало, а сам «Новый мир». Могу процитировать особенно впечатлившие меня строки:

…Этот, ну как его, словно сова,
Старорежимный любитель Востока,
Вечный заступник арабов у нас,
Выкладкам мидовским верный и сводкам,
Мрачно вещающий, как контрабас,
С голосом низким, двойным подбородком.

…Чудный рисунок, гравюра почти —
Этот мгновенный портрет Примакова.
Сколько их, блеющих, нет им числа…

Я все думаю — что могло спровоцировать нашего классика, нашего замечательного лирика на этот отвратительный, в стиле алкаша на коммунальной кухне, публичный наезд? У тебя, мол, у самого на подбородке бородавка… Настоящий интеллигент заговорил, сразу видно. Эмоции так его переполнили, что тончайший стилист даже не заметил: низким, как контрабас, голосом блеять ну никак невозможно. Что же такого мог Кушнеру сделать крупный ученый, видный общественный деятель, отнюдь не болтун, а человек дела, практически единственный российский политик бездарной поры 90-х, не смирившийся с ни с одной из вопиюще наглых тогдашних, да и последующих, агрессий и оккупаций? Не в арабах же, наверное, дело. Тем более Примаков и не защищал никогда каких-то их особых прав, а всего лишь не одобрял, когда на арабов ни с того ни с сего начинали сыпать бомбы. Так неужто ж академик, которого я помню еще по временам, когда он был директором родного моего Института востоковедения, поэту, с которым я много лет бок о бок заседал в приемной комиссии Петербургского союза писателей, ненароком ногу отдавил в переполненном вагоне метро в час пик? Но тогда встает другой вопрос: а зачем я это читал? Я езжу в метро почти каждый день и ни разу ни того, ни другого корифея не видел. Видимо, они ездят в каком-то ином вагоне. Так пусть там это и читают! Иногда я с ужасом понимаю: это же хорошо, что в интеллигентную литературу уже никто, кроме самих интеллигентов, не заглядывает. На что там глядеть-то?