По наводке Бориса Барабанова оказался на самом диком концерте в своей жизни: в нью-йоркском заведении Joe’s Pub нью-йоркская же певица Алина Симон пела на русском песни Янки Дягилевой. Самой обсуждаемой темой в местной печати, конечно, остается беременный мужик — тем не менее, вся серьезная пресса, вплоть до «Нью-Йоркера», написала понемногу про Алину и Янку, а газета «New York Press» — в том же номере, где сообщалось, что лучше Кар Вая только Алан Рудольф — и вовсе выкатила статью на полосу: человек по имени Саби Рейес-Кулками со знанием дела рассуждает про Янку — что ее артистическую биографию сложно назвать карьерой, и как жаль, что ей не удалось записаться в приличной студии, и что к счастью, сейчас ее полный каталог доступен в интернете бесплатно (ну да, ну да, мы тоже так умеем, со знанием дела — про Артура Ли, и про Ская Сэксона, и про Роки Эриксона).

Joe’s Pub — довольно милое место, похоже на зал клуба «Икра», только вытянутый не в длину, а в ширину, и все сидят за непустыми столами. Как ни странно, случился полный солд-аут — биток, не пробиться, охрана заворачивала людей от входа. В толпе слышалось слово «Пушкин», две девушки рядом со мной обсуждали, как переводится на английский глагол «слухать». Наконец появилась певица — в открытом платье с блестками и красных сапогах, с ней был сын композитора Журбина (скрипка), высоченный негр (труба), юноша в свитере и ботанических очках, похожий на сотрудника IT-департамента (гитара), и барабанщик, про которого ничего не могу сказать, поскольку он сидел в темном углу. И вот они дружно и нестройно затянули нечто, оказавшееся песней «Продана смерть моя», — а допев ее, Алина сказала: «If you’re an asshole, say «I» — и зал откликнулся: «Ай!», и я конечно, подозревал, что это будет мазохистское развлечение, но тут хотелось просто провалиться сквозь землю. Но я как-то продержался еще песню, и еще одну, и тут началась «На черный день» — даже не сама песня еще, а вот эта безотказная последовательность игги-поповских аккордов из «Пассажира»: ля минор — фа мажор — до мажор — ми мажор, и тут меня накрыло. Все срослось, все встало на места — вот великая песня (может быть, вообще лучшая из всей рок-музыки на русском), ее с любовью и некоторой неловкостью поют какие-то незнакомые люди, в самом центре великого города — именно так и должно быть с великими песнями. Конечно, мне хотелось бы, чтобы до песен Янки никто не касался руками, — но ведь сам я их горланил в 91-м в коридорах Дома студента на Вернадского, почему Алине Симон нельзя? По крайней мере, это было честно — ну то есть она не пыталась таким образом никому понравиться, в ее пении не было кокетства и переигрывания, она спокойно и ровно пропела все, что надо, — «Особый резон», «От большого ума» и «Выше ноги от земли», — пусть даже дико замедляя темп, путаясь в словах и (что еще хуже) меняя аккорды и добавляя зачем-то янкины распевные «а-а-а» туда, где их никогда и не планировалось. Напрочь испорчена была лишь одна песня, к сожалению, это были «Полкоролевства» — самая детская и беззащитная янкина вещь, рядом с которой и дышать страшно, вдруг оказалась исполнена в развязной полупьяной стилистике — даже не Тома Уэйтса, а (привет, Борис!) группы Billy’s Band, с хрипами и всхлипами и завываниями трубы. Но в остальном... Рядом со мной сидел такой мощный дед — седой, грузный, со скульптурными морщинами. И вот дед откровенно перся. И значит, все было правильно.

All will be forgotten. And all will be well.