Там у нас чуть ниже увлекательная дискуссия про «Нефть» произошла, расскажу в добавление к ней историю.
Я был пару лет назад в гостях у одного агента ЦРУ, у него был занятнейший, совершенно как у Пайла в «Тихом американце», книжный шкаф: уйма справочной литературы по нефти и газу, Солженицын на английском, словари, словари, разумеется — сборник русских пословиц и поговорок. И единственной на весь шкаф художественной книжкой был «Атлант расправил плечи» Айн Рэнд, который — хочется, конечно, соврать, что он стоял рядом с Библией, но Библии там как раз не было.
Так вот. Европеец (не говоря уже про русского человека), начав осмыслять гражданина Плейнвью, довольно быстро съезжает на ницшеанство, а через него — в мистику, что, конечно, страшно увлекательно, тем более со всей этой Сарумановой машинерией и подземным огнем, но не очень точно. «Нефть» — это все-таки американский фильм, а Плейнвью — американский герой-архетип. И если для европейца любая масштабная фигура обязательно имеет мистическое измерение, то американец может без всякой мистики быть просто очень большим — большим, как дерево, как в другом хорошем фильме говорят. Та же Айн Рэйнд называла свой объективизм философией героев, философией для жизни на земле, и Плейнвью — конечно, стихийный объективист. «I hate most people» — просто более честная вариация пресловутой «Клятвы Джона Гальта» из «Атланта»: «Клянусь своей жизнью, что не стану жить ради другого человека и никогда не потребую от другого жить ради меня», «клянусь, что никогда не стану испытывать чувство вины за то, что существую» (и т.д. — там страниц сто эта клятва длится). Вообще в объективизме, поправьте меня, если путаю, чуть ли не главным фактором является отказ от вины как глубинного иррационального чувства и замена ее кодексом разумных правил, которые ты сам принял в здравом уме и трезвой памяти. Вот это — Плейнвью. A is A.
Заметьте, что американская критика разбирает «Нефть» не столько как универсальный фильм про добро, зло и потерянную душу (ну или про человека, у которого души изначально не было, как пишет Стас), а как некий слепок американской истории, психопортрет отца-основателя.
И в этом плане рассматривать Плейнвью как исчадие, экзотическую тварь за стеклом, Ганнибала Лектера (хотя фан-клуб у него со временем будет не меньше) — это, как сказали бы наши американские друзья, пропустить пойнт. То же самое с разговорами, что Плейнвью — это то, чем мы были бы, если бы у нас не было сдерживающих центров и моральных норм (хм, а они у кого-то есть?). Плейнвью — то, чем мы были бы, будь мы более цельными, сильными и смелыми. Если Ганнибал Лектер — потайной положительный герой всех начитанных мальчиков, то Плейнвью — потайной положительный герой всех мальчиков вообще (что в этом фильме девочкам может быть надо, я вообще не понимаю).
Собственно Андерсон (который, судя по всему, тоже wants no one else to succeed) сделал правда удивительную вещь — принято ведь считать, что в своих устремлениях любой (нормальный) человек всегда немножко симпатичней, чем на практике, что слабость не дает нам быть лучше. Потому традиционная позиция художников-моралистов (Триера того же, хотя у него всё сложнее) — критиковать реальность, а не мечты. У Андерсона же получается — слава богу, что человек слаб, а то совсем п*здец был бы.
