Пахнет утренняя серость
Разложением утопий
Анна бросилась под ксерокс
Поднялось двенадцать копий

И гадать уже чревато
Кто из них твоя невеста
Встали вроде циферблата
Посредине — пусто место

Это стихотворение Александра Белякова — 45-летнего поэта, чье обычное немногословие свидетельствует об очень большой силе: добиваясь совершенной формы, он не только кует поэтическое железо, но и толчет его, мнет — и все голыми руками, со зловещей ухмылкой; мужичок из кошмара Анны Карениной.

Как и все хорошие стихи, этот ранит при первом прикосновении — и вызывает желание дотронуться еще раз.

Мажорный, лебедев-кумачский хорей задает тон восприятия: нечто не вполне серьезное, курьезное; комичное и одновременно поучительное происшествие — ну да, самоубийство.

Пахнет утренняя серость
Разложением утопий
Пейзаж, однако, оказывается далеко не таким бодрящим, как ритм. Если страна, которая некогда выдавала себя за реализованную утопию, и пробуждается, то от запаха гниения. Цвет этого хмурого утра — серый: цвет, переставший передавать оригинальность предмета, цвет, которым может стать любой другой при бесконечном использовании, цвет копии.
Далее описываемое происшествие явно связано со всепроникающим душком разложения: героиня больше не хочет жить в этом безнадежным, сером мире.
И? И совершает — сюрреалистическое, хармсовское какое-то — самоубийство: бросается под ксерокс. Имя героини — «Анна» — и приписываемое ей действие — «броситься под» — отсылают к финалу «Карениной»: только вот вместо паровоза инструмент убийства здесь — ксерокс. Это, разумеется, шутка, но не только шутка.
Во-первых, ксерокс — машина; как и все машины, она более совершенна, чем человек, но при этом лишена присущей ему оригинальной способности чувствовать. Во-вторых, ксерокс — инструмент копирования, символ массового производства, более того, — современного капитализма, строя, при котором всякая оригинальность (например, поэт) неизбежно тонет в море дешевых и более эффективных копий. Кстати о «тонуть» и «море»: среди прочего, стихотворение стянуто и таким смысловым обручем: тонуть — утопия — утопленница — самоубийство — Каренина.
Дальше происходит следующее.
Анна мультиплицируется, и вот тут возникает интересное «ты» — адресат стихотворения, который вовлечен в известный фольклорный обряд, точнее, испытание: выбор настоящей невесты из нескольких одинаковых; остроумное развитие темы «потерянный оригинал в мире копий».

«Гадать уже чревато» — и в особенности потому, что, мы знаем, никакого выбора, на самом деле, нет: настоящая Анна погибла; от нее остались только копии.
Которые — раз уж их двенадцать — выстраиваются в круг и образуют символический циферблат. В этих часах, однако, нет середины, где обычно находятся стрелки — которые и отмеряют время.
Часы без стрелок — это и есть оксюморонное пустое-святое место; это время без движения, бесконечное, без (утопической) надежды на наступление вечности — «время». Так выглядят уже даже не часы, а колесо сансары — которое, по существу, и есть циферблат без стрелок, символизирующий бессмысленное и бесконечное увеличение количества страданий, перерождения без надежды вырваться наружу.
Сильные, зловещие, умные, притягательные стихи. С одной стороны — медитация на тему «поэт как одинокий страус в пустыне массового производства» (Дилан Томас). С другой — замаскированная под едва ли не частушку философская элегия о том, что гигантское разнообразие отдельных моментов времени на самом деле — мнимое, что выбирать — нечего и не из чего, что «время» никогда не кончится и что никакой вечности не будет.
Удивительным образом поэт Беляков умудрился написать все это практически одним иероглифом.