Ура, первый прям отличный конкурсный фильм — «Пророк» Одиара, два с половиной часа про становление характера и как находить новых друзей в тюрьме строгого режима.

Батарейка садится, да и сказать особо нечего, кроме того, что круто.

Кэмпионовская «Яркая звезда» про Китса и Фанни Браун очень красивая, очень традиционная, длинная и по большому счету, видимо, не слишком удачная, но если любить Кэмпион — все-таки масса удовольствия. Браун показана такой идейной хипстершей, ей бы в викторианской «Афише» рубрику «Вещи» вести, она пока не влюбляется, считает, что платья в вертикальную полоску важнее поэзии — не такое уже большое заблуждение, если подумать: на экране у платьев в полоску точно преимущество перед стихами. Еще есть, как в «Пианино», злая девочка (которая при том за три года, которые в фильме проходят, вообще не вырастает), какой-то уценненный Найман играет временами. Когда Китс (осторожно, спойлер) умирает, его проносят в черном гробике мимо лестницы на пьяцца ди Спанья — я ровно на этом месте неделю назад пытался денег из банкомата снять, мир все-таки тесен.

От «Даешь Вудсток» (или как его переводить) Ана Ли, привычное с данным автором ощущение, что ошибся дверью — понятно, он как Содерберг, и на пяльцах умеет, и на машинке, и про Халка, и про ковбоев-пидорасов, и любопытно получается каждый раз, но понять, что он сам на завтрак кушает, нет уже никакой возможности и надежды. После «Lust, Caution» показалось на минутку, что вот, кажется, человек раскрываться начал (порка ремнем, эротическая асфиксия, явно же что-то личное), а тут — хиппи-комедия, шутки про ЛСД, все очень технично, местами смешно, полиэкран, разные олтмановские приемчики, масса удачных выходов втрого плана (Лив Шрайбер в женском платье, кумир миллионов Юджин Леви, Имельда Стоунтон потрясающе еврескую маму изображает). При этом, что человека подвигло, что вообще человека может на такой фильм подвигнуть, бог знает. Еще там очень нескладно гей-линия вписана, явно чтоб фан-клуб «Горбатой горы» не плакал: герой вроде ходит, ходит, ничем себе не проявляет, а потом бац — у него с каким-то плотником что-то начинается. As the song goes, я не знаю, зачем и кому это нужно.

К слову про Монику Беллуччи — видел неописуемое совершенно кино «Не смотри назад», второй режиссерский опыт озоновской сценаристки Марины Де Ван, про то, как Софи Марсо превращается как раз в Беллуччи. У нее какой-то сложный нервный срыв на почве творчества и детской травмы: сперва ей кажется, что муж стол на кухне передвинул, потом пытается любимую рубашку надеть, а та на груди не сходится, потому что сиськи стали от Моники, смотрит в зеркало, а правая половина лица — тоже от Моники. Потом еще страшнее — она минут 15 бегает в таком формате, что подбородок и рот у нее свои, а нос и глаза — Беллуччины. А муж занят организацией ретроспективы Вуди Аллена и ничего не замечает.

«Тетро», как ни прискорбно, — идеальный кандидат для издательства «Мануций» из известного романа: дорогущая бумага ручной работы, шрифт на заказ, виньетки дьявольской красоты, тираж 30 экземпляров за счет автора, чтоб дарить родственникам и партнерам по отельному бизнесу. Самое удивительное — насколько у Копполы отрефлексированно, сознательно и, кажется, добровольно происходит переход от, в общем, довольно симпатичной, скромной и потенциально живой истории (которой фильм кажется первые минут сорок) в во всех смыслах фантастическую графоманию. Он сперва как бы иронизирует над собой в искусстве: Винсент Галло играет якобы великого драматурга, который никому не показывает свою единственную пьесу, но зато всем дико хамит, — окружающие крутят пальцем у виска, говорятся какие-то остроумные вещи про пошлось и глупость, думаешь, ну старик по крайней мере все правильно понимает. А потом он бац — и устраивает все то, над чем только что шутил: зафигачивается воображаемая тетральная постановка, выходит Кармен Маура в роли главного критика планеты и говорит: «То, что ты написал, заставляет всех молодых авторов выглядеть жалкими эпигонами». А герой ей: «Да плевал я на твои похвалы». Ох, ох. Ну, видимо, если бы Коппола действительно вернулся, это слишком хорошо бы было — в природе так не происходит.

Зато нащупалась тема, которая, кажется, будет объединять картины этого фестиваля — имена животных: в иранском фильме был попугайчик Моника Беллуччи, у Копполы собачка по имени Проблема.

К разговору про то, как философствуют молотом, вот фотограф Геннадий Авраменко описывает некоторые подробности того, как добиралась в Канны наш любимый кинокритик и умнейшая женщиа своего поколения Лидии Маслова:

«Проснулся я от истошных воплей «Гена блять, Гена, убери её на х...»! <...> и с удивлением обнаружил, что женщина с впереди расположенного кресла практически сидит на Масловой, а по салону комфортабельного аэробуса А-321 авиакомпании Swissair летают клочья колорированных масловских волос. Маслова при этом истово ломала бабе загорелую руку»

Таким мелким себя чувствуешь рядом с Лидией, таким никчемным. Пропади оно все пропадом, пойду Копполу смотреть.

Про нового Пак Чан Вука при всем желании трудно выдавить что-то утешительное. С одной стороны, «Жажда», да, возвращение к прежним поприщам — море крови, постельные сцены как в специализированном кино — минут по десять без перерыва. Плюс кусачки всякие, штырьки, пила. В конце героиня долго ломает герою пальцы, а поскольку он вампир и у него все быстро заживает, получается каждый палец по паре раз. Тоска притом невероятная, ощущение, что автор два с половиной часа стоит лбом в стену и перебирает ногами. Даже «Киборг» при всей его леденцовости был полюбопытней. 

Самое смешное, что это практически экранизация «Терезы Ракен» Золя (а поскольку это нигде не указано, может получиться, что будет как с «Грузом-200» и Фолкнером — никто не заметит элементарно), случающийся в книжке единственный укус собственно и развит в вампирскую линию: священнику, который хочет пожертвовать собой ради человечества, переливают неправильную кровь, так что адьюльтер с женой друга детства и светобоязнь у него прогрессируют параллельно. Первый час, когда, по идее, должно происходить перерождение, кажется, что из сценария украли все четные страницы; в начале второго появлется какой-то робкий смысл, ритм (во многом потому, что Пак перестает выдумывать и начинает честно адаптировать Золя) и идет такая вроде как бюнюэлевская комедия отвращения: человека открывают штопором, призрак убитого с идиотской рожей влезает между трахающимися героями, орут много. Часто смешно, но эффект какими-то совсем популистскими способами достигается: то пукнет кто, то челюсть смешно щелкнет; когда в третьем акте тетеньку разбивает паралич — это уже чистый Бенни Хилл. Есть забавная линия про моральные оправдания — но и она не довинчена толком.

С почерком тоже беда, как ни странно: вычурная каллиграфия напополам со скорописью, главные удачи почему-то приходятся на кадры снимания и надевания трогательных ботиночек — для корейского режиссера несолидно, это и Гондри умеет. Причины, в принципе, понятны — Пак все-таки не Проханов, чтоб всю жизнь молотком философствовать, он понимает, что это смешно становится, а более легкие жанры ему не даются, слишком слог литой. Все понятно, но обидно.

Непостижимым образом, несмотря даже на внезапную встречу в сумерках с режиссером Хомерики, не проспал утренний показ конкурсного кино Fish Tank (постесняюсь привести подходящие по контексту варианты перевода, выберите сами) про готическую телочку из Кента, которая рубится под хип-хоп на балконе пролетарской многоэтажки, и сперва всех ненавидит, потом влюбляет, потом немножко топит маленькую девочку — чуть длинновато и немножко слишком по-девичьи, но снято мощно плюс поразительно красивые для kitchen-sink-драмы герои. Вообще, редкий случай, когда в кино жизнь рабочих окраин показана скорее с хорошей стороны: девочки, пивко, купаться, Бобби Уомак на магнитоле.

Также почти до конца посмотрел комедию (как мне показалось) про иранских музыкальных хипстеров, которые сидят в ковбойках под портретом Кобейна, поют на фарси что-то типа Scorpions, утверждают притом, что это инди-рок, и мечтают уехать в Лондон, потому что Ахмадинеджад не дает самовыражаться. Редкий случай, когда хочется солидаризироваться с Ахмадинеджадом. Там, впрочем, была одна удачная шутка — герои приходят подделывать загранпаспорта, и им зачитывают прайс: фальшивая шенгенская виза — $10000, фальшивый вид на жительство в Афганистане — $5.

А касательно режиссера Хомерики хочется сказать, что выражение «любимец Канн», которое к нему вместо имени приставлют в советских газетах, оказалось святой правдой: он когда тут идет по улице, даже если ночью, к нему все бросаются обниматься — дети, постовые, арабские гангстеры-пидорасы, водители грузовиков. Поразительно. Меня пару раз тоже по ошибке обняли.

Начался Каннский международный там-пам-пам, который мы в этом году, увы, освещаем в кризисном режиме — Станислав, как более умный, остался в Петербурге, откуда будет (надеюсь, по крайне мере) подавать отрезвляющие реплики, я с двадцатью четырьмя евро в кармане прилететел в Канны; к счастью, на чердаке, который я снимаю, обнаружилась довольно большая пачка макарон, в общем, видимо, продержимся.

На открытии, которое скоро начнется, покажут пиксаровский «Вверх», который не гениальный, но милый и первые минут тридцать какой-то невероятно душераздирающий; он со следующей недели в прокате.

На пересадке в Копенгагене нашел розетку и посмотрел содерберговский «Эффект подружки», про который Стас уже писал (эти люди будущего стали его за неделю до премьеры продавать через Amazon, и он, понятно, через час оказалась в свободном доступе, слава прогрессу) и который оказался практически ремейком «Токийского декаданса» Мураками, только смешнее и как-то четче, что ли, любимый момент — это, конечно, текст разгромной рецензии критика эскорт-услуг, которому героиня Саши Грей по наивности устроила пресс-показ — ну не показ то есть, а в общем, понятно. Если сейчас не накроет волной прекрасного, напишу про него подробней, а вы пока правда посмотрите — хороший.

Программа в этом году, как уже сообщалось, самая мощная за последние бог знает сколько (даже если все эти великие люди дружно сняли ерунду, все равно интересно), первая же встреченная на входе в Пале охранница хлопнула меня по заднице, в общем, многообещающе довольно.

А «Тетро» в итоге открывает каннский «Двухнедельник режиссеров».

Коппола, напомним, на прошлой неделе отказался от премьеры в основной программе: мол, у нас маленький фильм, на свои снимали, какие Канны — и это, конечно, выглядело такой стариковской обидой на то, что фильм не взяли в конкурс. А Quinzaine des Réalisateurs — самая непрестижная из фестивальных секций, там, если я не путаю, даже показы — не в Пале, а в гостинице через дорогу. Вот и думай теперь. Впрочем, поскольку, в заявлении Коппола напирал на свою бедность, ставлю на то, что ему просто номер в «Ритце» согласились оплатить.

Кажется, у Бискинда было: когда вышли «Звездные войны», на Лукаса посыпались поздравления, фоксовское начальство совало в почтовый ящик чеки, все звонили, Спилберг с цветами приехал. А от Копполы, который сидел с «Апокалипсисом» в джунглях, пришла телеграмма из трех слов: «Вышли денег. Фрэнсис»

Каннский лайнап (если что напутал, простите, на Variety список каждую минуту меняется), за вычетом дежурных мерзостей вроде Койшет — действительно, самый мощный за последние годы:

«Прерванные объятья» Альмадовара
«Антихрист» Триера
«Белая лента» Ханеке
«Безславные ублютки» Тарантино
«Яркая звезда» Кэмпион
«В поисках Эрика» Кена Лоача
«Войди в пустоту» Гаспара Ноэ
«Жажда» Пак Чан Вука
«Саломея» Цай Мин Ляня
«Месть» Джонни То
«Карта звуков Токио» Койшет
«Оставшееся время» Элии Сулеймана
«Весенняя лихрадка» Лу Йе
«Пророк» Одиара
«Les herbes folles» Алена Рене (!)
«Vincere» Беллоккьо
«Kinatay» Брильянте Мендосы
«Аквариум» Андреи Арнольд

В «Особом взгляде» — кроме прочих «Матушка» Бон Чун Хо, лунгинский «Иван Грозный» и новый Хомерики. «Воображариум д-ра Парнассуса» Гиллиама и «Агора» Аменабара — вне конкурса. Фильм закрытия — Ян Кунен про Шанель и Стравинского c Анной Муглалис и Мадсом Миккельсеном.