У нас тут закончился фестиваль «Завтра». Гран-при дали «Джонни Бешеному Псу», который страшно понравился одновременно Абелю Ферарре и Боре Хлебникову. Был символичный момент на вручении: стоит на сцене режиссер Жан-Стефан Совер, пытается рассказать, как он два года жил под одной крышей с либерийскими трудными подростками, и как на $50 000 призовых построит им школу и кинотеатр, а вокруг гоголевским чертом рябит Абель — то из-за правого плеча выглянет, то под левую руку подлезет, разве что между ног у него не высовывался — картинно тянет ручки к призовому чеку, отбирает микрофон и выкрикивает: «Да ты гонишь! Пятьдесят штук! Детям! Прям отдашь! Ага! В Либерию! Да такой страны вообще нет! Да, а ну мне тоже бабки нужны! Потолтора лимона не хватает! Эй, "Ауди"! Лимон!» Накануне он, рассказывали, укусил свою девушку (довольно милую лас-вегасскую стриптизершу) за палец, после чего та прибежала к ночному (пардон) портье с криком: «Дайте мне отдельный номер, а то он меня будет убивать как всегда». Тем не менее барышни в фойе, если Абель мимо проносился, мечтательно вздыхали. Когда я уезжал домой, он уже договорился, что будет петь не то вместе, не то вместо Петра Налича. Страшно представить, что там сейчас происходит.
А на закрытии показали «Токио!», вышел тихий сонный Каракс с дымящейся сигаретой — он должен был еще в пятницу приехать, но остался из-за похорон Гийома Депарьдье. Надо сказать, на фестивале всю дорогу были очень хорошие зрители, прям хорошие, будто не из Москвы все — но закрытие, туда билеты не продают, и публика потому немножко другая. Мне почему-то казалось, в любом кинозале мира, когда объявляют «Леос Каракс» должна случаться овация как на рок-концерте, чтоб потолок падал — а тут, ну, похлопали вежливо. Понятно — не Шнуров же, и не товарищ ничей. Караксу, впрочем, явно без разницы было.
Я с мая, когда «Токио!» впервые посмотрел, пестую нехитрую, но красивую по-моему теорию, что караксовская новелла «Говно» (про нее и про Гондри с Бон Чун-Хо Стас писал из Канн) — это идеальная метафора жизни современного художника. Кто фильм еще не видел (а он скоро выходит) — тем, наверное, неинтересно читать будет, ну вы тогда не читайте.
Начинается все с того, что Говно — художник, существо не от мира сего, откуда-то (т.е. из вполне конкретного места) выпрыгивает, смешно ходит, толкается, игнорирует устои — всем занятно, среди молодежи постмодернистский восторг, крики «Merde is great». Потом у него появляются более мощные выразительные средства — ящик с гранатами, которые он принимается с нарастающим азартом использовать: ущерб от его деятельности растет, кому-то оторвало голову, никому уже не смешно, общество хочет призвать художника к ответу. На этом этапе появляется адвокат месье Воланд — это критик (в благородном французском понимании этого слова), интерпретатор, культуртреггер, Марат Гельман, кто угодно; он одной с художником крови, говорит с ним на одном языке, но сам не рискует, а служит коммуникатором между ним и миром людей. Их затяжные беседы на говноязыке, которые бедные японцы слушают вытащив глаза, можно трактровать буквально — как пародию на культурологическую рипс нимаду, а можно шире — как просто разговор людей находящихся на одной культурной волне, там же все на междометиях и причмокиваниях может быть. Притом, когда Говно расшифровывают, обнаруживается его собственная боль, его контры с его собственным говнобогом, который «всегда посылает его к тем, кого он больше всех ненавидит», то, что он, в конце концов, не может не быть Говном. То есть, большинство работников искусства любят выводить художника существом высшего порядка, а Каракс трактрует его как урода. Эпического, великого, необъяснимого, но урода. Говно с большой буквы. Вот я вышел из зала, вижу как Ферарра пытается убить официанта, который ему пиво не дал, и понимаю — вот еще один, даже мимика та же.
Перед показом случайно забрел на очень грустную и очень странную пресс-конференцию Каракса. Там, скажем, был человек, который хотел больше узнать о языке, на котором говорят говнолюди — притом у него самого какой-то почти фатальный дефект речи был, слова вырывались со страшным хрипом и бульканьем, — понятно, что тут ничего смешного нет, но удивительно все-таки.
Я в итоге набрался смелости и все-таки спросил Каракса считает ли он, что Говно это собирательный образ художника в современном мире. Каракс грустно посмотрел на свою сигарету и как-то с нежность и отчаяньем одновременно сказал: «Merde c’est moi».
Ну, что ты будешь делать, а.