Ой, какое милое вранье:

«В громадном зале Дебюсси каннского Кинодворца для всех желающих членов жюри, журналистов, специалистов и приглашенных не хватило мест. В результате фильм о царе Иоанне Грозном многие смотрели, стоя в проходе между рядами кресел, передает ИТАР-ТАСС».

Во-первых тут в принципе никто не может стоять в проходе: охрана считает места и, когда они кончаются, в зал перестают пускать. Ну и я был в Дебюсси на этом показе, партер был на четверть пустой — как и на половине показов «Особого взгляда».

И главное, вот нафига, а. Хотели Суркову приятно сделать, лучше бы рецензию из Variety процитировали что ли.

В «Прерванных объятьях» Альмодовара есть, кроме прочего, момент, когда Пенелопа Крус плачет на помидоры, как вам это понравится. Вообще фильм, конечно, упоителен в своем бесcтыдстве. Мне вся эта эстетика помидорной фантазии немножко чужда, но правда ведь — два человека на свете могу себе позволить работать настолько за рамками приличий — он и Вуди Аллен.

Даже неловко пересказывать, что там происходит: слепцы, богачи, рак желудка, падение с лестницы, «знаешь, а на самом деле он твой отец». Плюс это все история из жизни кинематографистов. Соответственно внутри фильма есть снятый героями фильм 90-х годов — тоже с Пенелопой: его показывают крохотными кусочками на монтаже, а в самом конце идет полноценная сцена. И он в этих кусочках так гениально включаят себя 15-20 летней давности, что очень заметно становится на контрасте, какая все-таки ерундистика то, что он сейчас делает.

Посмотрел конкурсное кино «Бойня», которое пару дней назад произвело такое впечатление на Роджера Эберта, что он ради него сместил «Коричневого кролика» с пьедестала худшего фильма в истории и разразился проклятиями в адрес вообще всех — и авторов, и каннских отборщков, и тех, кто попытается спорить, что фильм хороший. В итоге, вот сила печатного слова: на третьем дополнительном сеансе, ночью, в зале на тысячу  с лишним человек — ни одного свободного места; ушло четверо.

Это такой Брильянте Мендоза («бедный Мендоза» пишет Эберт), главный филиппинский культурный экспорт, ему под 50, снимает с середины  нулевых, делает по два фильма в год, последние три — на французские деньги. В прошлых Каннах у него было довольно забавное кино «Сервис» про семью которая трущобах держит порнокинотеатр — очень веселое.

«Бойня» тоже начинается как азиатский разлюли-неорелизм: курсант полицейской академии сперва смешно женится, потом идет на лекции, потом ему старшие по званию предлагают съездить на операцию, дают пистолет, он дико доволен. Потом оказывается, это никакая не операция, просто старшим проститутка задолжала денег; они ее везут в подвал, рубят мачете на куски и долго разбрасывают по городу. Герой пучит глаза, вяло порывается свалить, потом все едут завтракать.

Сделано предельно жестоко, хотя ничего толком не показано: весь эффект тотального ада достигается через ритм и освещение. Похищение и убийство даны в реальном времени; в какой-то момент герою дают подержать целофановый пакет с головой, и он с ней сидит на заднем сидении реально минут 10. Точно так по мере увязания в кошмаре с экрана уходит свет, к концу в кадре ни остается ни одного заметного источника, даже у машин на ночной улице фары не горят.

Снято, якобы, по мотивам реальной истории, но понятно, что это в первую очередь такая дико доходчивая парабола того, как человек пасует перед лицом зла. Не трусит, не выбор делает, а просто тупо замирает как цуцик. Ну, и эффект, конечно, погружения тотальный. Эберт жалуется, что они там 40 минут молча едут по темной дороге, а я в конце этой поездки просто вырубился минут на пять (поздно было все-таки), просыпаюсь в полной панике: где я, кто я, откуда баба связанная.

Если им сейчас хватит смелости за это ветку дать, очень сильно бы было, конечно.  Но что-то слабо верится.

Думал, сегодня вся русская пресса напишет про лунгинского «Царя», а я что-нибудь трехсложное вякну, но что-то они ленятся.

Он довольно изящно сделан: иствудовский оператор, аскетичное пространство — минимум декораций, все или черное-черное, или белое-белое. Сценарий писателя Иванова недурной. Помимо Мамонова с Янковским (для которого это, видимо, прощальный выход), есть еще несколько выдающихся попаданий по кастингу (Кузнецов, человек с самым добрым лицом в мире, — Малюта Скуратов). Есть пара спорных решений — иконку немножко многовато мацают, отец Иоанн Охлобыстин is a fucking abomination; но вообще, когда смотришь русское кино, в котором люди не просто камеру стараются не уронить, но и владеют какими-то там интонациями, — это как-то подкупает.

Проблема в том, что он как бы про попытку интеллигентного человека поучаствовать (с добрыми намерениями, ясно) в работе кровавого режима и одновременно про встречу верующего с дьяволом, который сыплет строчками из Писания (Мамонов местами прям очень страшный делается). И если по первому пункту фильм просто ничего нового не говорит, то в апологетику православия  в исполненнии Лунгина традиционно не верится совсем — у него слишком европейские манеры. Странно, видимо, такие претензии предъявлять, когда у всех остальных вообще манер нет, но тем не менее. Пока идет разговор интеллигента с сумасшедшим, это вполне разумно выглядит, но вот когда с Янковского начинают кандалы от святости спадать — увольте.

Что и требовалось доказать: для отрезвляющих реплик Станиславу совершенно не обязательно смотреть предмет обсуждения. Как, впрочем, и мне для восторженных. ОК, забудем на время про Триера — обратимся к другим участникам процесса, пусть они, как справедливо заметил сегодня Ларс, «все преоценные, кроме меня».

Внеконкурсная аменабаровская «Агора» — семидяcятимиллионный (притом выглядит на все 200) пеплум про становление христианства и конец Александрии как культурной столицы мира. Христиане показаны озверевшими фашистскими ублюдками, притом с носами и методами современных исламских радикалов (параллель, навязчиво подчеркиваемая). Сперва они в связке с иудеями выживают политеистов (справедливости ради, довольно противных, хотя и начитанных — что-то типа петербуржцев, только загорелые) и устраивают в Александрийской библиотеке хлев. Чуть погодя вырезают всех евреев и наконец замахиваются на Рэйчел Вайц, которая все это время сидит на веранде и размышляет про Аристотеля и о том, что лучше — круг или эллипс. Сделано дико увлекательно, притом что нет как бы обязательных элементов — нет полноценной любовной истории (Вайц — скорее символ научной мысли, чем телочка, как и положено Софии, никому особо в руки не дается), нет батальных сцен (вместо них бесконечные уличные беспорядки). Немного утомляют только постоянные отъезды камерой от пяточек Рэйчел в космос (видимо, способ наглядно напоминать зрителю, что бога нет).

Вообще смешно, конечно, — Ватикан бесконечно воюет с дурилкой Дэном Брауном, а тем временем испанец на итальянские (в том числе) деньги снимает на «Чинечитте» гигантское кино, про то как плоха религия в принципе — и хоть бы одно проклятие. И ведь в отличие от Дэна Брауна, Аменабар умный, и к учебнику истории не подкопаешься.

На триеровской пресс-конференции довольно жестко все. На Ларса напал какой-то негр и требует объясниться, Ларс прикрывается плечом и говорит: «Никому я ничего не должен, снимаю свои маленькие фильмы, вы вообще у меня в гостях». «У Шарлотты зубы, к сожалению, очень торчат», шутка про то, сколько раз можно по х...ю бревном ударить. «Ну и да, забыл сказать, я лучший режиссер на свете». Поразительно напоминает сцену суда над месье Говно из известной картины.

Чтоб закончить, вот по мелочам, что люди пишут:

Разгром в Variety, Эберт (там еще про agonizing boredom «Догвиля» смешно есть), Гладильщиков, Рождественская на фильм.ру (там у нее от ненависти спойлер и, что еще противней, шутка про «Доктора Хауса» — все-таки зря кинокритики так много сериалов смотреть стали).

Все, что ниже, лучше не читать — там, в принципе, нет спойлеров, но про любой триеровский фильм (а про этот тем более) чем меньше знаешь, тем лучше. В нашей глупой работе и так самое лишнее и скучное  —  пресловутая общественно-полезная консультативная функция, «робот советует, что помотреть», и тут как никогда хочется на нее наплевать и поучаствовать в чужом розыгрыше — наплести с три короба чего-нибудь, чтоб все на него девушек повели. Но поскольку в бутылочке с надписью «выпей меня» — почти что лисий яд, попробую не завираться.

С одной стороны, ну да, практически плевок в зрительный зал. Не пощечина, не удар по болевой точке, а вот именно: «Господи, какие тут вы все идиоты, тьфу». На третьей секунде показывают пенетрацию — притом в стилистике видеоклипов Маркуса Ниспела: сверхчеткое ч/б, рапид, макросъемка, капельки — нате, кушайте, дорогие синефилы. На 30-й минуте появляются говорящие зверьки (в этот момент в зале впервые свистеть начали). В финале есть посвещение, черт, ну если я скажу кому, вам так смешно не станет, когда увидите, — в общем, с главной обсессией своей юности человек поквитался раз и навсегда.

Факт плевка усугублен тем, что плевок дьявольски красивый. Триер последние десять с лишним лет себя бил по рукам, выдумывал какие-то вериги, чтоб прикладные кинематографические таланты (нешуточные, кто бы что не говорил) не мешали серьезному разговору, а тут кандалы сброшены, умри все живое, доктор Манхеттан сошел с ума. Пролог и эпилог — это вообще какой-то экстаз зрительных нервов, все остальное — тоже довольно сильно. Собственно хоррор-часть сделана превосходно: при том от Ларса все ждали в крайнем случае «Экзорциста», а там скорее «Пила».

Насколько это все хорошо в долговременной перспективе для нас и для Ларса — честно, не знаю.

С одной стороны, трикстерская, провокаторская сторона Триера — самое неинтересное, что в нем есть. Это в 90-е слово «провокатор» почему-то стало похвальным, а так это низшая форма коммуникации со зрителем все-таки, недаром ее так любят те, кто рисовать не умеет. Если учесть, что эту свою сторону Триер недурно отрефлексировал и распял в недоделанной американской трилогии, получается, это если не шаг назад, то такой пируэт на месте.

С другой стороны — мы все-таки склонны переоценивать роль зрителя в процессе, не факт, что Ларс сидит у себя в Тролльхаттене и думает, как бы ему обидеть пять тысяч идиотов, приехавших на него в Канны. Если, как учит нас М. в «Казино «Рояль», исключить из уравнения свое эго («мы к нему со всей душой, а он нам х...й в окошко показал»), окажется, что там все в порядке и с мыслями, и со всем прочим, не надо только коленки сжимать так сильно.  

С третьей и по состоянию на сегодняшее утро, наверное, главной стороны — не могу вспомнить, когда у меня послений раз от фильма было ощущение, что мне капельницу с «ред-буллом» поставили. Я ночью после него позвонил в Москву девушке, она говорит: «У тебя голос, как будто тебе 13».

Пойду на пресс-конференцию Ларса, надо где-нибудь биту ему найти и подарить, от лохов отбиваться. Как же его сейчас все рвать на части будут, а.

Твою мать.

Видел живую Анну Карину — очень старенькую, какую-то совсем неприкаянную, до неприличия счастливую от того, что про нее кто-то вспомнил; пришла смотреть отреставрированного «Безумного Пьеро», просидела до конца, вцепившись в локоть Косты Гавраса. Совсем не хочется знать, что у нее в голове творилось.

По идее, надо было почувствовать какой-то банальный набор прекрасных вещей: вот сидит через два ряда старушка, смотрит на себя двадцатилетнюю, человек недолговечен, кино бессметрно, ля-ля-ля. Но штука в том, что «Пьеро», который как бы кульминация годаровского штурм-унд-дранга, библия дебютантов и так далее, удивительно с годами раздражать начал. Они его еще вычистили идеально, вернули все эти анилиновые цвета, убрали зерно; полное ощущение, что его не Годар сорок лет назад снял, а режиссер, не знаю, Волошин только что.

Там осталось, конечно, обаяние физиономий, танцы, все сцены с карликом по-прежнему прекрасны. Но главное, святая святых — годаровская семантика, выглядит каким-то хипстерским фуфлом. В недавнем «Я всегда хотел быть гангстером» (замечательном) в эпилоге Анна Муглалис и носатый человек с усами гениально играют годаровскими тропами — он на нее наставляет пистолет, она предлагает поменяться и наставляет на него, потом они идут по обочине, и это так остроумно, легко, здорово. А в оригинале все те же игры, ничего, кроме желания зажать уши, не вызывают. Эти разговоры обывателей, это «это я не тебе, это я обращаюсь к зрителям», эта «История изобразительного искусства» — весь фильм открытая на одной странице. Знаменитая сцена с Сэмом Фуллером — «кино это поле боя» etc. — в детстве  это воспринималось (как Годар и планировал, видимо) как передача эстафеты, а сейчас почему-то кажется, что еще секунда — и Фуллер Бельмондо вломит: он же стоит с телочкой, устал, курит, думают про дела, а тут какой-то французик с фамильярностями: «Я хочу знать в точности, что такое кино» —  черт, да за это сразу в лицо бить надо, ну или отойти в другой угол с недоумением.

Считается, что Годар свои старые фильмы не любит обсуждать, потому что ревнует к себе молодому. А мне почему-то кажется, ему за какие-то их моменты просто немножко стыдно.

«Месть» Джонни То  заканчивается поразительным диалогом. Джонни Холлидей: «Is this your jacket?» Саймон Ям в ответ: «Fuck you!» Вот как надо мультикультурное кино снимать, учитесь.

Хотя, строго говоря, это все-таки не долгожданный англоязычный дебют мастера, а очередной его гонконгский фильм, куда как экзотический зверь запущен гулять Холлидей — который к тому же в следствие насыщенной жизни мало отличается от китайца. Он как бы парижский шеф-повар, у которого в Макао убили дочку и внуков; прилетает в макинтоше с клетчатой подкладкой и в замечательной шляпке. Сперва пытается сам по путеводителю отомстить, но потом нанимает себе трех добрых ангелов — Энтони Вонга, тонкого и толстого (ну вы знаете их) — и они все вместе идут всех убивать. В середине есть скромный и, если на выспавшуюся голову, довольно легко угадываемый, но все-таки сюрприз. Говорят мало и все с акцентом, много и вкусно едят, еще больше стреляют — притом видно, что мало осталось способов снимать перестрелки, которые То уже не попробовал, но он не расслабляется. В общем, не такое героиновое счастье, как «Воробей» или «Mad Detective», — просто два часа радости.

Поджог корейского павильона, кстати, тоже отменяется: «Мама» Бона Чун Хо не такая безупречная, как «Воспоминания об убийстве» (и действие, увы, не 80-е, а наши дни), но доволно выдающаяся. Начинается как деревенский детектив — тетенька пытается доказать, что ее сын-дебил не убивал делинквентную школьницу, но в итоге все сильно страшней оказывается.

Сегодня, кстати, особенно трудно не сойти у ума. За последние пять часов посмотрел сперва антиклерикальный пеплум («Агора» Аменабара), потом православный гиньоль (лунгинский «Иван Грозный», на диво, кстати, на настоящее кино похоже, Охлобыстина к тому же поджигают), сейчас, видимо, Ларс «Антихристом» добьет.